Чтение онлайн

Если мы перейдем теперь к законодательству в эпоху управления Гладстона, то мы увидим в 1869 г. учреждение государственных телеграфных контор и запрещение посылать депеши иным путем; министру предоставлено право устанавливать правила для способов для препятствования распространению эпизоотий, закон о розничной продаже пива и закон о сохранении морских птиц (следствием которого будет большая смертность рыбы). В 1870 г. издан был закон, предоставляющий совету общественных работ право выдавать ссуды землевладельцам для улучшения их имений и арендаторам на покупку этих имений; затем мы имеем закон, предоставляющий ведомству воспитания и обучения право составлять школьные комитеты, которые могут покупать места для школ и могут основывать школы, содержимые за счет местных налогов, право позволять школьным комитетам вносить школьную плату за ученика, принуждать родителей посылать детей в школу и т. д.; мы имеем еще закон относительно мануфактур и мастерских, создающий новые ограничения, между прочим запрещение принимать женщин и детей в мастерские фруктовых консервов и соления рыбы. В 1871 г. является закон касательно морской торговли, приписывающий служащим торгового совета записывать водоизмещение каждого судна, выходящего из порта; затем есть еще другой закон о мануфактурах и мастерских, создающий новые ограничения, есть закон о разносной торговле, налагающий наказания за разносную торговлю без разрешения и ограничивающий район, в области которого разрешение действительно; есть еще новые меры касательно обязательной прививки оспы. Среди законов 1872 г. назовем тот, который запрещает брать на воспитание более одного грудного младенца, за исключением домов, записанных властями, определяющими число детей, которое дозволяется принимать. Назовем еще закон о винных лавках, запрещающий продавать спиртные напитки лицам моложе 16-летнего возраста, и другой закон о морской торговле, устанавливающий ежегодную ревизию пассажирских пароходов. Затем в 1873 г. был издан закон о пользовании детским трудом в земледелии; по этому закону фермеру запрещалось употреблять для работы ребенка, не имеющего свидетельства об окончании элементарной школы; издан был также закон о морской торговле, требующий, чтобы каждое судно имело шкалу, обозначающую вымещаемое количество воды и дающую торговому совету право назначать число лодок и спасательных средств, которые ему следует брать с собой.

Посмотрим теперь либеральные законы, изданные при нынешнем правительстве. В 1880 г. издан был закон, запрещающий давать матросам жалованье вперед на известных условиях; другой закон предписывал известные меры для перевозки хлебных грузов; третий дозволял принуждать посылать детей в школу. В 1881 г. является запрещение продавать в воскресенье стакан пива в Уэльсе. В 1882 г. торговому совету предоставлено право давать разрешения на производство электричества и его распространение; муниципалитетам разрешено было взимать налог за электрическое освещение; разрешены были новые приборы для облегчения устройства бань и прачечных; местные власти получили разрешение издавать добавочные законы о труде лиц, нанятых для сбора плодов и овощей. Между законами 1883 г., принадлежащими к этой категории, следует назвать закон об удешевленных поездах, которыми, отнимая у населения 400 000 ф. ст. годового дохода (в форме упразднения налога на путешественников) или же за счет владельцев железнодорожных линий, дается возможность рабочим передвигаться более дешевым образом, так как торговый совет имеет право через посредство железнодорожных комиссаров устраивать для рабочих довольно частые поезда с достаточно удобными вагонами. С другой стороны, существует также закон, запрещающий, под страхом пени в десять фунтов стерлингов, расплачиваться с рабочими в кабаках; существует новый закон о фабриках и мастерских, предписывающий надзор за фабриками белил (чтобы следить за тем, имеются ли в них респираторы, бани, прохладительные кислые напитки и т. д.) и за булочными, регулирующий число рабочих часов в тех и других и заключающий в себе подробные правила относительно некоторых построек, за исправным содержанием которых должны смотреть инспекторы.

Но идея наша будет не вполне ясна, если мы будем рассматривать только те принудительные законы, которые были изданы за последние годы. Мы должны также рассматривать и те, которых требуют и которые грозят быть гораздо более радикальными и стеснительными. Один из якобы наиболее либеральных министров объявил недавно, что проекты последнего правительства для улучшения жилищ рабочих недостаточно энергичны, и утверждал, что следует произвести давление на владельцев маленьких домов, земельных участков и на плательщиков податей. Другой министр, обращаясь к своим избирателям, с презрением говорит об усилиях филантропических обществ и религиозных корпораций помочь бедным и добавляет, что «весь народ этой страны должен бы считать такое дело своим собственным», иначе сказать, он требует какой-нибудь грандиозной меры со стороны правительства. С другой стороны, один радикальный член парламента стремится, с каждым годом увеличивающимися шансами успеха, к тому, чтобы принудить население к умеренности, давая местному большинству право ограничивать свободу обмена некоторых товаров. Регулирование часов труда для некоторых классов, распространяясь мало-помалу благодаря постепенному расширению законов о мануфактурах, по всей вероятности распространится со временем еще более, и уже поднят вопрос о мере, подчиняющей всех служащих в магазинах таким же правилам. Все чаще и чаще раздаются требования о бесплатном обучении для всех, и на школьную плату начинают смотреть как на несправедливость; государство должно нести этот расход. Кроме того, многие предлагают, чтобы правительство, рассматриваемое как в высшей степени компетентный судья в деле воспитания бедных, предписывало хорошие методы воспитания и для средних классов, чтобы оно налагало на детей последних свою государственную печать, прекрасное качество которой кажется защитникам такой идеи столь же неоспоримым, каким она казалась китайцам, когда они установили свой метод воспитания. С некоторых пор стали энергично требовать «фондов для взысканий». Каждый год правительство с этой целью выдает 4000 ф. ст., которые распределяет по своему усмотрению Королевское Общество. При этом за отсутствием протестов против давления со стороны заинтересованных лиц, пользующихся поддержкой тех, кто от них зависит, названное общество мало-помалу может установить оплачиваемый «священнический сан науки», которого давно уже требовал сэр Давид Брюстер. Предлагают снова, представляя на то основательные доводы, организовать систему обязательного страхования, по которой люди были бы обязаны с юности делать сбережения на то время, когда они не в состоянии будут работать.

Исчисление всех принудительных мер, которые рано или поздно могут быть применены, еще не окончено. Мы упомянули лишь вскользь об увеличении общих и местных налогов. Частью для того, чтобы оплачивать расходы, налагаемые выполнением этих все более и более умножающихся принудительных мер, из которых каждая требует целого штата служащих, частью для покрытия расходов, вызываемых новыми общественными учреждениями, как, например, школы с пансионом, публичные библиотеки, музеи, бани и прачечные, места для отдыха и т. д., местные поборы увеличиваются с каждым годом, а общие налоги возрастают благодаря субсидиям на воспитание, на ведомство наук и искусств и т. д. Каждый из этих налогов представляет собой новое стеснение и все более ограничивает свободу гражданина. Каждое новое требование заключает в себе следующие, обращенные к плательщикам слова: «До сих пор вы могли тратить эту часть своего заработка по своему усмотрению; теперь же вы не будете иметь возможности делать этого, но мы будем тратить ее для общего благополучия». Таким образом, прямо или косвенно, а в большинстве случаев прямо и косвенно, гражданин на каждом шагу развития этого принудительного законодательства лишается какой-либо из свобод, которыми он пользовался прежде.

Таковы плоды деятельности той партии, которая именует себя либеральной на том основании, что считает себя защитницей все более расширяющейся свободы. Я убежден, что многие члены этой партии прочитали предыдущие страницы с некоторым раздражением: они, конечно, хотели поставить мне на вид большое упущение, которое, по их мнению, разрушает значение моей аргументации. «Вы забываете, – скажут они мне, – основную разницу между властью, которая в былые времена установила ограничения, отмененные либерализмом, и властью, в настоящее время устанавливающей ограничения, которые вы называете антилиберальными. Вы забываете, что первая была власть неответственная, тогда как вторая есть власть ответственная. Вы забываете, что, если новое законодательство ввело различные правила, институт, создавший их, учрежден самим народом и от него получил полномочие делать то, что он делает». На такое возражение отвечу, что не забыл этой разницы, но готов доказать, что она имеет весьма мало значения в данном вопросе.

Прежде всего главный вопрос состоит в следующем: происходит ли большее вмешательство в жизнь граждан, чем прежде, а не в том, к какой категории принадлежит тот агент, который производит это вмешательство. Возьмем более простой случай: член рабочей ассоциации присоединился к другим лицам, чтобы учредить организацию чисто представительного характера. Согласно уставу этой организации, он обязан участвовать в забастовке, если того требует большинство; ему запрещается принимать работу под иными условиями, чем те, которые признаются этим большинством; ему мешают извлекать из своего уменья и из своей более высокой энергии все выгоды, которые он мог бы извлечь из них, если бы был совершенно свободен. Он не может ослушаться, не утрачивая тех материальных выгод, которые заставили его вступить в ассоциацию, и не навлекая на себя преследование и, может быть, насилие своих товарищей. Разве же он менее чувствует стеснение, потому что его голос, вместе с другими голосами способствовал учреждению стесняющего его общества?

Затем, если мне возразят, что аналогия не верна, потому что институт, управляющий нацией, защищающей жизнь и интересы нации, институт, которому все должны подчиняться под страхом общественной дезорганизации, имеет гораздо более распространенную на граждан власть, нежели управление частной организации может иметь на своих членов, я отвечу, что и допуская разницу, данный мною ответ имеет не меньшее значение. Если люди пользуются своей свободой таким образом, что отказываются от свободы, то разве это им помешает сделаться рабами впоследствии? Если народ путем плебисцита выбирает человека, чтобы он царствовал неограниченно, то разве он останется свободным, потому что сам создал этот деспотизм? Разве принудительные указы, изданные этим деспотом, должны считаться законными, потому что они представляют собой продукт народного голосования? Если бы это было так, то можно было бы утверждать, что африканский житель, который ломает свое копье в присутствии другого и тем становится его рабом, все-таки сохраняет свою независимость, потому что свободно выбрал своего господина.

Наконец, если некоторые либералы не без раздражения, пожалуй, отвергнут это рассуждение и скажут, что не может быть полной аналогии между отношениями народа к правительству там, где избран был единый неответственный властитель, чтобы царствовать навсегда, и теми же отношениями там, где существует ответственный институт, подчиненный время от времени переизбранию, – тогда я дам на это мой последний ответ, который удивит многих. Я скажу, что многочисленные ограничительные акты не могут быть оправданы тем, что они исходят от избранного народом института, так как власть подобного института, так же как и власть монарха, не может считаться неограниченной. Как истинный либерализм в былые времена боролся против монарха, который хотел пользоваться неограниченной властью, точно так же и в наше время истинный либерализм будет бороться против парламента, который захочет захватить в свои руки подобную же власть.

Во всяком случае, как в последнее время, так и раньше, истинный либерализм всегда выражал в своих действиях стремление к теории ограниченной парламентской власти. Все эти отмены ограничений, относящихся к верованиям и религиозным обрядам, к обменам и передвижениям, к рабочим ассоциациям и к свободе передвижения рабочих, были молчаливыми выражениями желания ограничения. Точно так же забвение, которому преданы были древние законы против роскоши, законы, запрещавшие те или другие увеселения, законы, предписывавшие этот или иной способ культуры, и другие законы того же рода показывают, что государство не должно было вмешиваться в эти вопросы. Точно так же и меры, принятые либеральной партией последнего поколения для устранения препятствий, встречаемых личной деятельностью в различных ее проявлениях, были выражением той идеи, что в этом направлении и сфера правительственной деятельности должна быть уменьшена. Признавая попытку ограничения правительственной деятельности, приготовлялись ограничить ее в теории. Одна из самых ходячих политических истин есть та, что в ходе социальной эволюции обычай предшествует закону и что раз обычай утвердился, он становится законом, получая официальную санкцию и определенную форму. Итак, очевидно, что либерализм, устанавливая ограничение в прошедшие времена, подготавливал путь к принципу ограничения.

Если от этих общих рассуждений я обращусь к специально занимающему нас вопросу, то я снова повторю мой ответ, а именно: что свобода, которой пользуется гражданин, должна измеряться не сущностью правительственного механизма, при котором он живет – будет ли это правительство представительным или нет, но меньшим сравнительно числом наложенных на него ограничений, и что действия этого механизма, созданного при участии или без участия граждан, не имеют либерального характера, если увеличивают стеснения за пределы необходимого числа, чтобы препятствовать всякому прямому или косвенному нанесению вреда, то есть необходимого числа для защиты свободы всякого против посягательства других: эти стеснения можно следовательно назвать отрицательно принудительными, а не положительно принудительными.

По всей вероятности либерал, а еще более его разновидность – радикал, который более чем кто-либо другой в последнее время воображает, по-видимому, что если цель, к которой он стремится, хороша, то он имеет право проявлять над людьми все насилие, на какое он способен, будут протестовать. Зная, что цель его есть общественное благо, которое должно быть достигнуто тем или другим путем, и думая, что торием, напротив, руководит интерес касты и желание сохранить власть касты, радикал будет утверждать, что в высшей степени нелепо помещать его в одну и ту же категорию, и отвергнет аргументацию, доказывающую, что он действительно принадлежит к ней.