Политика & Эстетика. Коллективная монография
Шрифт:
Но нет, Беньямин переводит «Парижские картины». Мы не будем здесь останавливаться собственно на качестве перевода. В соответствии с оригиналом, с ультраклассическим письмом Бодлера Беньямин слагает размеренные рифмованные стихи, чередуя, так же как и во французском, мужские и женские рифмы. Ритм не выдерживается на протяжении всего стихотворения, которое в целом написано пентаметром или гекзаметром, тогда как оригинал написан александрийским стихом. Иногда Беньямин тоже слагает немецкий александрийский стих, но это исключение, например:
Zieh ich den Vorhang zu, und schliesse den VerschlagUnd baue in der Nacht an meinem Fensterschlag, –чтобы перевести:
Je fermerai partout porti`eres et voletsPour b^atir dans la nuit mes f'eeriques palais.(Я повсюду закрою портьеры и ставни,Чтоб построить в ночи мои волшебные дворцы.)Или еще:
Recueille-toi mon ^ame, en ce grave moment,Et ferme ton oreille `a ce rugissement.(Замри, моя душа, в тяжелый этот час!Весь этот дикий бред пусть не дойдет до нас!в переводе:
Du sammle dich mein Herz in dieser ernsten StundeUnd schliesse du dein Ohr dem lauten H"ollenmunde.Но, несомненно, больший интерес, чем перевод этих стихотворений, вызывает комментарий к ним, который запечатлелся в памяти читателя. Вот стих «Иду в одиночку биться в фантастном сабельном бою» в поэме «Солнце»:
Когда жестокое солнце разит удвоенными ударамиПо городу и лугам, крышам и полям,Иду в одиночку биться в фантастном сабельном бою,Касаясь по всем углам случайностей рифмы,Спотыкаясь, как на мостовой, на каждом слове,Натыкаясь порой на давно пригрезившиеся строки.Этот стих остается неразрывно связанным с интерпретацией, данной ему Беньямином: Бодлер показан фланером, который спотыкаясь идет по мостовой в поисках стиха, – фланер точно так же находит всякие вещицы, случайно натыкаясь на них в пассажах и других местах большого города.
Беньямин соотносит «фантастный сабельный бой», то есть метафору, через которую Бодлер понимает поэтическое творчество, с опытом шока, вызываемого большим городом:
Ударам, откуда бы те ни шли, Бодлер решил противопоставить парад своего физического и духовного бытия.
Подобно тому как Бодлер изображает своего друга Константина Гиса «фехтующим» карандашом, он и для описания самого себя в сражении использует слова: поэзия как фехтование, сабельный бой. Отсюда новый взгляд на город: «“Парижские картины” начинаются с преображения города».
Для Беньямина Бодлер – человек больших городов, который гораздо лучше, нежели Виктор Гюго, сумел изобразить все удары, которые получает человек, оказавшись в городской толпе. Бодлер не описывает толпу, но представляет ее через антифразис в самом своем письме. Так, в сонете «Прохожей» описан шок, вызванный мимолетной встречей, быстрым обменом взглядами; стихотворение начинается именно через описание большого города: «Оглушительная улица вокруг меня вопила». Бодлеру достаточно одной строчки, чтобы представить шумную и неимоверную толпу большого города, где движется поэт в поисках впечатления, взгляда или улыбки, способных вызвать в нем вдохновение.
Реальное преображение Парижа, порожденное строительными работами Османа, разрушение целых кварталов, обустройство бульваров, огромных городских артерий, – все это находит отражение в «Парижских картинах»; при этом Бодлер испытывает ностальгию по уходящему старому:
Париж преображается, но ничто в меланхолии моейНе шевельнулось. Новые дворцы, нагромождения, глыбы,Старые предместья – все для меня становится аллегорией,И тяжелее камней дорогие мои воспоминания.Все это Беньямин, в «Парижских пассажах» изучавший преобразования Парижа (появление пассажей, бульваров, больших магазинов, где выставляется товар-фетиш), понял через поэзию Бодлера. Однако одно из самых поразительных его произведений, на которое до Беньямина почти не обращали внимания, – пиеса «Семь стариков», которая также входит в состав «Парижских картин». В ней, как известно, сначала появляется жуткий старик в лохмотьях, один «вид которого пролил бы дождь подаяний»; за ним следует второй, потом третий, и так до семи, и все на одно лицо, семь двойников:
Вслед за ним шел двойник: борода, глаза, палкаИ спина те же самые, адом однимОба порождены. Знать, я выглядел жалко,В страхе оторопев и застыв перед ним.Жертва случая я или чьей-то злой шутки?Что хотят, то об этом пусть и говорят,Только семь стариков, и все семеро жутки,Друг за другом прошли предо мною подряд.Кто смеяться бы стал над моим беспокойствомИ спиной не почувствовал братскую дрожь,Тот да знает: хотя и отмечен изгойством,Был на вечность саму грозный странник похож.Может быть, я увидел бы так же восьмого,Омерзительный Феникс, свой сын и отецМне б являлся, наверное, снова и снова,Только я положил наважденью конец.Беньямин толкует это стихотворение в соответствии с открытой им в ходе работы над «Парижскими пассажами» удивительной и малоизвестной книгой Л.О. Бланки «К вечности – через звезды». Об этой книге мы скажем несколько слов, тем более что теперь (благодаря программе «Пушкин») она доступна на русском языке 212 .
В своем сочинении, написанном в тюрьме в Фор дю Торо в 1871 году, после событий Парижской коммуны, Бланки предается размышлениям о Вселенной: одновременно математическим, астрономическим и метафизическим. Он полагает, что бесконечность образована конечным числом простых тел (их точно 64); первые четыре – водород, кислород, азот и углерод – являют собой основные движущие силы природы, составляя тем самым почти весь органический мир. Исходя из этих постулатов, Бланки развивает свою теорию, связывая ее с космологией Лапласа: он говорит о бесконечности комет, из которых образуется Вселенная, так что наша Солнечная система есть всего лишь крошечный элемент реальной Вселенной.
212
Бланки Л.О. К вечности – через звезды / Пер. с франц. В.Ю. Быстрова. СПб., 2007.
Из чего следует, что простые тела не способны формировать оригинальные, бесконечные комбинации, поэтому в других мирах, на других планетах обязательно встречаются повторы, точные копии тех вещей, с которыми мы имеем дело в нашем мире:
Иллюзорное представление о фантастических структурах исчезает. Нигде нет никаких иных материалов, кроме сотни простых веществ, две трети которых у нас перед глазами. Именно с этим скудным ассортиментом приходится создавать и без передышки переделывать Вселенную. У господина Османа было столько же, чтобы вновь отстроить Париж. И это были те же самые вещества. Но его сооружения не блистают разнообразием 213 .
213
Бланки Л.О. К вечности – через звезды. С. 86.
Бланки продолжает:
Понятно, что в рамках наших утверждений человек, так же как животные и вещи, своими руками не прикасается к бесконечности. Сам он всего лишь переходящее, недолговечное существо. Каждый из наших двойников – сын Земли, которая сама оказывается двойником Земли настоящей. Мы участвуем в копировании 214 .
И далее:
Планета, точный двойник нашей, со дня своего рождения и до дня смерти, а затем воскрешения, – такая планета существует в миллиардах копий, в каждую секунду своего срока 215 .
214
Там же. С. 89.
215
Там же. С. 96.