Чтение онлайн

Полиархические институты необходимы, но не достаточны для осуществления демократического процесса на огромных территориях. Столь же необходим плюрализм, идейный и организационный, т. е. наличие ассоциаций и заинтересованных групп. Здесь интересно рассмотреть различие во взглядах Руссо и Токвиля. Руссо считал, что наличие ассоциаций опасно для осуществления общей воли и может привести к тирании большинства над меньшинством. Токвиль, наоборот, полагал, что свобода ассоциаций – необходимая гарантия против тирании большинства. Даль приходит к выводу, что для больших государств более справедлива точка зрения Токвиля. Конкуренция заинтересованных групп помогает сформировать взаимодействие элит и масс, препятствуя одностороннему господству элит (об общей воле речь уже не идет, и если элиминируем это понятие, то действительно прав окажется Токвиль). От Р. Даля не ускользают недостатки организационного плюрализма. «Ассоциации могут достигать большего, чем просто защиты или артикуляции интересов своих членов. Они способны также заострять и преувеличивать частные аспекты групповых интересов как противостоящие другим, возможно отмеченным большей привлекательностью и лояльностью интересам, и в этом смысле помогать формированию и укреплению деформированного гражданского сознания. Когда организационный плюрализм ведет к подобным последствиям, это может исказить существо имеющихся в обществе проблем и сконцентрироваться на политическом процессе скорее в направлении, обещающем видимые кроткосрочные выгоды небольшому меньшинству хорошо организованных групп, чем в направлении, обеспечивающем значимые долгосрочные выгоды для большого числа неорганизованных групп» (там же, с. 623). Р. Даль подчеркивает в связи с этим важность контроля, но проблема эта, как мы знаем из новой теории демократии, остается нерешенной в современном государстве.

Некоторые исследователи (например, норвежский политолог С. Роккан) считают, что точнее говорить не о плюралистической демократии, а о корпоративном плюрализме. Первое, конечно, не исключает второго, но именно второе реально существует в современном мире. В числе таких четырех «корпораций» С. Роккан называет правительство, профсоюзы, деловые и фермерские организации. Корпоративизм склонен к попранию демократических принципов («подсчитываются голоса избирателей, но все решают часто организационные ресурсы»). На примере США говорят также о «железном треугольнике», включающем в себя комитеты Конгресса, его бюрократию и заинтересованные группы.

В заключение Р. Даль дает еще одно определение полиархии: «вид режима, приспособленного для управления нациями-государствами, в которых власть и авторитет над общественными делами распределены среди плюралистического множества ассоциаций, которые достаточно автономны не только в отношении друг к другу, но и во многих случаях в отношении к управляющей деятельности государства» (там же, с. 626). Главный недостаток этого термина остается в том, что реально власть не принадлежит многим.

В этой теории в качестве отличительной черты демократии рассматривается то, что считается второй характеристикой полиархии – широкая возможность участвовать во влиянии на поведение правительства (в соответствии с олимпийским принципом: «главное не победа, а участие»). Можно ли предоставлять кому-либо право принимать решение за себя? Отрицательный ответ на данный вопрос предполагает, что демократия невозможна без принятия самими людьми политических решений. Термин «представительная демократия» употреблял еще в XVIII веке французский мыслитель Детю де Трасси. К древнему стволу демократии привили средневековую представительную систему и получилась новая «порода» демократии. Р. Даль соглашается, что представительная система изначально не была демократической, «…система представительной власти была порождена не практикой демократии, а возникла в виде некоего инструмента, благодаря которому недемократические правители – прежде всего монархи – могли прибрать к рукам огромные доходы страны, необходимые им главным образом для ведения войн» (Даль Р. О демократии. М., 2000, с. 102). Какую роль играет представительная система сейчас?

Даль убедительно доказывает, что в большом государстве не только прямая, но и представительная демократия практически невозможна. Члены Конгресса избираются от округов, в которых в среднем проживает более 400 тыс. совершеннолетних граждан. Если конгрессмен будет тратить на встречи с каждым по 10 мин в течение 8 час рабочего дня, то ему понадобится 20 лет. Соглашаясь, по существу, с выводами Михельса, Р. Даль формулирует закон соотношения времени и численности: «чем более количество граждан входит в состав политической единицы, тем меньше степень непосредственного участия этих групп в принятии решений, касающихся управления государством, и тем больше прав они должны делегировать своим представителям» (там же, с. 108).

Ответом на эту критику является партисипаторная теория демократии. Она основывается на классификации типов политической культуры, в соответствии с которой выделяют провинциалистский тип, представители которого интересуются лишь местными проблемами своего региона и не стремятся участвовать в управлении государством; подданнический тип, представители которого всегда поддерживают человека или партию, находящуюся у власти в данный момент (таких насчитывают 8—10 % населения); партисипаторный тип, представители которого интересуются государственными делами и стремятся принимать в них посильное участие. С точки зрения партисипаторной теории, демократия характеризуется преобладанием именно такого типа политической культуры.

Партисипаторная теория демократии создана усилиями американского политолога Дж. Барбера и других. Политическое участие Барбер определяет как взаимодействие или коммуникацию с правительственными и неправительственными политическими лидерами в самых различных формах (от написания писем до забастовок и пикетов), даже если это не оказывает непосредственного влияния на ход государственного и местного управления.

Данная теория подверглась основательной критике. Действительно, чтобы элиты были ответственны перед населением, граждане должны действовать в соответствии с рационально-активистской моделью поведения. «Однако для достижения другой составляющей демократии – власти элит, необходимо, чтобы обычный гражданин имел совершенно иные позиции и вел себя соответственно им. Чтобы элиты были сильными и принимали властные решения, следует ограничивать участие, активность и влияние обычного гражданина… Потребность во власти элит предполагает, что обычный гражданин будет относительно пассивен, выключен из политики… таким образом, от гражданина в демократии требуются противоречащие одна другой вещи: он должен быть активным, но в то же время пассивным» (Антология мировой политической мысли. Т. II. М., 1997, с. 604). Это и реализуется, когда гражданин считает, что от него что-то зависит. Элита действует, и гражданин не испытывает чувства бессилия. Важна, стало быть, по Г. Алмонду, потенциальная демократия, в то время как реальная демократия приведет к дестабилизации политической системы, т. е. действующая система, называясь демократической, на самом деле не может быть таковой. Должно быть сочетание активности и пассивности граждан, и среди граждан должны быть активные и пассивные, что и имеет место практически.

Участие граждан необходимо в демократическом обществе, но само по себе участие, даже очень активное, не делает общественное устройство демократическим. Множество участвующих в состязании бегунов никогда не станут победителями, лицами, принимающими решения. Высказывалось мнение, что расширять масштабы участия за пределы голосования опасно для самой демократической системы. Лозунгу «больше участия в интересах демократического развития» противопоставляется принцип «Не будите спящую собаку».

Данная концепция возникла после того, как в конце 20-х годов XX века западный мир потряс сильнейший экономический кризис, показавший, что рынок сам по себе не способен нормально функционировать и гарантировать всему населению минимум благ и услуг. Внезапное обнищание широких слоев продемонстрировало важность благосостояния общества для нормальной работы производящей экономической системы. Тогда и возникла, благодаря усилиям Дж. Кейнса (1883–1946), концепция государства всеобщего благосостояния, а путем к нему стало государственное регулирование экономики, создание смешанной экономики, политика социальных услуг.

Суть концепции – в преодолении социальных конфликтов путем создания с помощью государства сносных условий жизни для всех слоев общества посредством реализации программ социальной помощи низкодоходным и неимущим слоям, принятия мер для уменьшения безработицы и т. д., т. е. решении всех тех проблем, которые сам по себе не способен решить рынок. В какой-то мере это было перениманием опыта СССР, в котором осуществлялась широкая социальная программа, но без столь кардинальных изменений, как отказ от частного предпринимательства.

Получил хождение термин «социальное государство». Конечно, любое государство в определенном смысле социально, так как в нем живут люди и оно состоит из социальных групп, но здесь имеется в виду другой смысл. Социальным называется государство, которое обеспечивает всем жителям определенное количество социальных благ, включая прожиточный минимум, право на образование, медицинское обслуживание и т. д. Социальное государство должно помогать (путем налогообложения) тем, для кого без такой помощи гражданские права оказались бы пустыми обещаниями. Цель социального государства «гарантировать всем гражданам минимальный уровень цивилизованного существования» (там же, с. 799). Сторонники данной концепции полагают, что в будущем будет решена экономическая проблема. Людям больше не придется перенапрягаться на работе, они будут вполне обеспечены, любовь к деньгам будет восприниматься так, как и должно – как болезненное состояние. Люди станут снова ценить больше цели, чем средства, и предпочитать хорошее полезному.