Чтение онлайн

«Ситуация с самого начала была не лишена комизма. Чувствовалось, что все дрожали перед Берией. Даже Завенягин был тише воды, ниже травы. Что же касается меня, то «объект» данного мероприятия не вызывал у меня страха…

Берия начал разговор с вопроса, чем мы сейчас занимаемся, и как у нас идут дела. Я кратко сообщил о текущей работе, которая была уже связана не с природным ураном, а с ураном-235 и плутонием, но это все у Берии не вызвало никакого интереса. Потом он спросил, есть ли у нас какие-нибудь жалобы. Я сказал о совершенно безобидной жалобе, которую выразил в виде одной русской истории. Эта история начинается с того, что русские пришли к варягам и сказали: «Наша страна большая и богатая, однако, там нет порядка. Приходите к нам и управляйте нами». Я сказал: «Ваша страна большая и богатая, однако нет чистых химикатов». Берия засмеялся над шутливой формулировкой, но никто его не поддержал. Меньше всех был склонен веселиться министр химической промышленности Первухин (позднее он был послом в Восточном Берлине, а затем членом ЦК), который сидел рядом с Берией. Берия посмотрел на него вопросительно, а Первухин сказал, что проблема известна и что необходимо организовать в Министерстве особый отдел по чистым химикатам. Тема была закрыта.

Берия сказал, что не может быть, чтобы была всего одна жалоба. Я выискал ещё одну жалобу, что отсутствие в Советском Союзе высокотемпературных тиглей является серьёзным препятствием для нашей работы. Реакция Берии была ещё слабее, чем на чистые химикаты. Он наседал на меня, и было ясно, что ему нужна какая-нибудь «неприятная» жалоба. Это стало ещё понятнее, когда он сказал, что я до сих пор говорил только о служебных жалобах, но я же могу пожаловаться и на что-то личное, касающееся немецкой группы. Я холодно и резко ответил: «Мы сыты, не мерзнем. У нас нет жалоб». Чтобы читателю было понятнее, я должен сказать, что требование какой-либо льготы или привилегии затянуло бы нас, немцев, глубже в советские сети. Тогда уже стало ясно, что, так как я стремился выпутаться из этой сети, то будет лучше, если мы ничего не будем просить, кроме жизненно важных вещей или того, что касается здоровья. «Это невозможно, – сказал Берия, – каждый человек всегда может на что-то пожаловаться!» Он наседал на меня и дальше, и наконец, я сказал: «Если Вы так на этом настаиваете, чтобы я на кого-нибудь пожаловался, тогда я это сделаю. У меня жалоба на Вас!» Эффект был потрясающий. Все окружение Берии оцепенело, а сам он с наигранным испугом спросил: «На меня?!» Я сказал, что он сам приказал ввести строгий режим секретности и контроля, и поэтому наша свобода ужасно ограничена, и мы от этого страдаем. Берия начал советоваться со своими соседями, нельзя ли сделать для моей группы какие-либо исключения, однако я махнул рукой и подумал, что это только разговор. Он меня вынудил, и я не стал его ни о чем просить. Когда я рассказал об этом моим сотрудникам, то никто не сделал мне ни одного упрека, хотя я чувствовал, как у всех скрежетало внутри…

О дальнейших подробностях разговора с Берией я уже не помню. Все пошли осматривать завод. Завенягин хотел, чтобы я тоже пошел, но Берия сказал: «Человек болен, он должен быть в постели».

Завенягин отстал немного. Он пожал мне руку и экспансивно поблагодарил меня. За что он меня так благодарил, я не понял.

Я вообще не понял глубокий смысл и цель всего мероприятия и разговора с Берией. Позднее мне рассказали о причине этого. Советские ученые, особенно из академических институтов, упрекали Завенягина в том, что он больше доверяет советам немцев, чем советским специалистам. Эта реакция была понятна, так как и среди них были отличные ученые. Эти жалобы вынудили Завенягина продемонстрировать своему шефу Берии успехи немецкой группы, и таким образом оправдаться перед ним. Очевидно, данная демонстрация удалась. И за это была чрезмерная благодарность со стороны Завенягина» [197] .

Как видите, атмосфера страха Рилем описана достаточно красочно, и поэтому поведение Завенягина, который вытащил больного человека из постели, чтобы снять с себя подозрения в «неоправданном» доверии к немцам, понять можно. Этот страх имел под собой реальную почву, только вот никто из участников атомного проекта не пострадал, разве что Пётр Капица, пошедший на конфликт с Лаврентием Берией. Возможно, это произошло из-за искреннего непонимания необходимости ведущей роли в проекте крупного организатора, а не академиков, а возможно, ради того, чтобы не участвовать в создании смертоносного оружия. Впрочем, Капица остался на свободе, правда, без своего института, и был вынужден заниматься физикой на даче.

Кстати, о взаимоотношениях Берии с учёными ходит много легенд. Например, в книге Льва Лурье есть воспоминания Евгения Александрова, племянника академика Анатолия Петровича Александрова. Он рассказывает, что когда Капица был снят с уранового проекта и отстранён от руководства институтом, занимавшимся проблемами низких температур, то встал вопрос – кого назначить на его место. Выбор пал на Анатолия Александрова. Он очень не хотел принять эту должность, так как знал, что на него ополчится вся Академия наук, почитавшая Капицу, но и отказаться не мог.

Его племянник вспоминает рассказы дяди о методах бериевского руководства. На одном из совещаний обсуждалось строительство нового завода по сжижению водорода и выделению из него дейтерия (тяжёлого водорода). Завод, построенный Капицей, взорвался. Катастрофа повлекла за собой большие жертвы. Причина была найдена – недостаточная очистка водорода от примеси кислорода. Тут же был разработан новый проект завода.

«Берия читал эти бумаги и говорил: вот Александров собирается строить завод, а Александров знает, что предыдущий завод взорвался? За него начальник отвечает: да, знает. И Александров знает, что если завод взорвется, то он пойдет туда, куда Макар телят гоняет? Тогда Александров со своего места говорит – да, знает. Александров своей подписи не снимает. Не снимает? Строить. Подписано Берией, на этом все кончалось, вся экспертиза»

Конец ознакомительного фрагмента.