Чтение онлайн

Ларин обернулся. С тыла шли танки. Их было не пять, не восемь и не двенадцать. С тыла, вырываясь из снега, шло несколько десятков танков.

Ларин взял бинокль и вдруг с силой отбросил его. Конструкция танка была ему незнакома, но он понял: свои!

— Свои! — громко крикнул Ларин. — Товарищи! Свои!

И хотя никто тут не мог услышать его, люди поняли: свои!

И по тому, что танков было много, и по тому, что они были сильнее немецких, бойцы поняли: свои.

Преследование продолжалось весь день, и только к вечеру батальон расположился на отдых.

Во всей деревне от огня уцелела только одна изба.

— Занимайте скорее, товарищ капитан, — говорил Богданов, стоя на пороге, — а то пехотка набьется.

— Надо надпись прибить: «Мины», тогда отдохнем спокойно, — предложил Семушкин.

— А ну, прекратить болтовню, — сказал Ларин. — Вот этот угол наш — и все. Экое барство!

Семушкин ничего не ответил, но, войдя в избу, быстро сказал:

— Стол наш. Для связи. — И занялся настройкой рации.

Народа набралось до отказа. Кто-то уже заложил поленья в большую русскую печь и, не то весело, не то жалуясь, рассказывал, сколько лет он такой печи не видывал.

Приехала кухня. Роздали продукты. Большими финскими ножами вскрывали консервы. Но есть никому не хотелось. Сон сбивал с ног, в жаркой тесноте люди засыпали быстро.

Богданов притушил карбидный фонарь.

Но не прошло и десяти минут, как скрипнула дверь. Кто-то вошел в избу. Сразу же зашикало несколько голосов.

— Мест нет… Яблоку упасть негде.

— Товарищи… — сказал один из вошедших, — генерал не спал четверо суток.

Ларин вскочил, взял фонарь и подошел к двери. Перед ним в шинели, забрызганной кровью и грязью, стоял генерал, тот самый, которого он видел в Кириках и потом у Грачева на заводе.

— Товарищ генерал! — сказал Ларин, пытаясь застегнуть гимнастерку и стать в положение «смирно».

— Отставить! — сказал генерал охрипшим голосом. — Был у вас на огневых, хотел вас видеть, но все это потом… Сейчас спать.

— Сюда, пожалуйста, — сказал Ларин. Он бросил на пол свой полушубок. Генерал лег на указанное Лариным место и тотчас же уснул.

Ларин, растолкав разведчиков, устроился между ними.

Через два часа Семушкин разбудил его.

— Товарищ капитан… товарищ капитан… — шептал Семушкин. — Товарищ капитан, вставайте… Приказ Сталина…

Ларин вскочил. Семушкин, взглянув ему в глаза, сказал:

— Правда это! Слушайте! — И он подал Ларину наушники.

— «Войска Ленинградского фронта, перейдя в наступление из районов Пулково и южнее Ораниенбаум, прорвали сильно укрепленную, глубокоэшелонированную, долговременную оборону немцев и за пять дней напряженных боев продвинулись вперед на каждом направлении от 12 до 20 километров и расширили прорыв на каждом участке наступления до 35—40 километров по фронту.

В результате произведенного прорыва войска фронта 19 января штурмом овладели городом Красное Село, превращенным немцами в крепость, и таким же мощным опорным пунктом обороны противника и важным узлом дорог — Ропша.

В ходе наступления нашими войсками нанесено тяжелое поражение семи пехотным дивизиям немцев и захвачена большая группа вражеской тяжелой артиллерии, систематически обстреливавшей город Ленинград.

При прорыве обороны немцев и в боях за Красное Село и Ропша отличились войска…»

И как это бывает у людей, привычных к случайному короткому сну, люди начали просыпаться и, просыпаясь, будили товарищей.

Проснулся артиллерийский генерал. Увидев сидящего за столом Ларина, он, словно умываясь, провел ладонью по лицу и, осторожно переступая через людей, подошел к рации.

— Дайте мне наушники, — сказал генерал.

— «За отличные боевые действия объявляю благодарность всем руководимым Вами войскам, осуществившим прорыв и участвовавшим в боях за город Красное Село и Ропша.

Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины!

Смерть немецким захватчикам!»

Все новые и новые части Красной Армии вводились в январское наступление. Теперь полк и вся дивизия были во втором эшелоне и двигались позади наступающих частей. Шоссейные и проселочные дороги и просто тропки, проложенные в помощь главным магистралям, были заполнены автомашинами с орудиями на прицепах, машинами с высоко вздыбленными лестницами гвардейских минометов, прикрытых огромными брезентовыми чехлами, машинами с боеприпасами, самоходными орудиями, танками и наконец пешими бойцами, идущими не спеша, но твердо и для облегчения сваливших на волокушу винтовку, или автомат, или ручной пулемет. И вся эта движущаяся громада замыкалась обозом, то есть новыми машинами с провиантом, машинами-кухнями, машинами-ларьками и дровнями всех калибров, на которых сидели отцы в сторожевых тулупах и с бесстрастными лицами погоняли всесильных своих лошаденок.

И так велика была идущая вперед сила, что невольно то один, то другой боец говорил удивленно:

— Что же это творится? Чем дольше воюем, тем больше наша армия становится.

И это окрыляло людей и облегчало горечь утрат.

Машину, в которой ехал Ларин, сильно качнуло.

— Что там? — спросил Ларин водителя.

— В пробку попали.

Впереди стояла колонна. Оттепель размешала дорожную грязь. Достаточно было проехать впереди двум — трем танкам, как вслед за ними приходилось затем прокладывать гать.

«Зис» зарылся в бурое месиво. Бойцы рубили сосновые ветви, бросали их под колеса, кричали шоферу: «Пошел!», но колеса вертелись на месте.

Ларин смотрел на эту унылую картину сквозь толстые стекла кабины, по которым грязными струйками стекал талый снег.

Водитель выругался. Он всем корпусом налег на баранку и, расставив локти, со злостью смотрел на стоявшую впереди машину.

В это время Ларин заметил командира полка. Макеев шел к застрявшему «зису». На лице все то же выражение счастливого покоя, которое Ларин видел в ночь перед боем. Как будто это выражение, однажды запечатленное, никогда уже не могло угаснуть. Водитель пристально смотрел на командира полка.

— Настоящий генерал, — сказал наконец водитель с удовольствием.

Подойдя к застрявшему «зису», Макеев остановился и громко стал выговаривать бойцам. По тону его было понятно, что он очень недоволен задержкой и бойцами, которые так долго не могли вытащить машину. Но Ларин, слыша недовольный голос, мысленно видел перед собой счастливое лицо командира полка.

Наконец «зис», шумно вздохнув, рванулся с места. За ним двинулась колонна. Макеев, высоко держа голову и не замечая, что на него обращены все взгляды, направился обратно к своей машине.

Кто-то крикнул веселым голосом: «Пошел! Пошел!» — и бойцы вновь забрались в кузов.

Заминка была пустяковой. Но даже самая пустяковая заминка казалась теперь непростительной. Невозможно было останавливаться ни на минуту, ни на мгновение. Громада войск должна была двигаться непрерывно, и в этом непрерывном поступательном ритме бойцы черпали новые силы для предстоящего боя.

И в этом поступательном ритме было скрыто противоядие от ужасного впечатления разоренной земли. Все эти Отрадные, Кузьмины, Лиховы являли собой груды развалин, немыслимых даже для много видевших военных людей. Если бы среди этих развалин показался человек, пусть даже истерзанный и забитый, пусть в лохмотьях, едва прикрывающих его наготу, — все было бы лучше, чем эта пустынная и холодная гарь.