Чтение онлайн

Весь первый день он так и просидел на кровати, как пьяный. Обмотанный бинтами вокруг живота. Сбоку у него висел целлофановый пакет — с чем-то серым и полужидким — как бы продолжение прямой кишки. Вечером ему принесли кашу в плоской тарелке и чай. Паренек поел, попил и лег спать. На следующее утро, во время обхода, главный врач, подполковник, старался не смотреть на него; спрашивал у остальных, как дела, обещал, что выпишет скоро: «Еще повоюете». А ему не сказал ничего, так и ушел. Дежурный санитар лишь махнул рукой, дескать, парень безнадежен: можно переливать кровь, пересаживать кожу, но если выжжено мясо на животе... Потом Сергей и сам во всем убедился... Перевязки пареньку делали прямо в палате, не носили в стерильные перевязочные, и сержант-санитар выпроваживал тех ребят, кто может ходить, но двоих-троих просил остаться и помочь — приподнять, поддержать. Все обычно убегали, даже те, кто едва стоял на ногах, но кое-кому приходилось остаться. Однажды и Сергею не повезло: он все увидел. Под бинтами была клеенка, а дальше — гной и кишки, выпирающие ребра... и запах...

Об этом вспоминать не хотелось, тем более сейчас. Но паренек не выходил у Сергея из головы, все лежал на своей кровати, напротив, и ни на что не реагировал: ни на запах, ни на мух, облепивших бинты с желто-зелеными пятнами. А так, в общем, он был как и многие здесь: садился и ел, когда приносили еду, и даже ходил иногда, разговаривал, но как-то все равнодушно — его спрашивали, он отвечал. Прошло только пять месяцев, как он призвался, мать его еще ничего не знала — он не писал. Да и где служил, название своей части он так и не вспомнил. Его здорово шарахнуло головой о броню и контузило. Кроме того, ему кололи наркотики, и правильно делали, ведь больше помочь ничем не могли, а так ему было все-таки легче. С первой партией «цинков» на вертолете его отправили в Союз.

Послышался звон; где-то со стола уронили кружку. В пивном зале усилился гул. Милиционер, отвернувшись, говорил по рации. Появился Тимоха, он отряхивал полы пальто.

— Ну что? — спросил Сергей.

— Кончилось пиво, не видишь?!

— Вижу.

— Что же делать?

— А может, не стоит вообще, ну его к черту!.. — Сергей огляделся, поморщившись с отвращением. — Пойдем, проводишь меня до метро, сядем где-нибудь по дороге, поговорим...

— Нет, кружечку надо.

— Ну хорошо, а где?

— Тут есть одна точка, пешком перу кварталов.

— Хочешь туда?

— А что, может, пойдем?

— Ну пошли, — Сергей направился к выходу.

Всю дорогу Тимохин говорил о своем возвращении. Вернулся он в часть после госпиталя, поставил штамп в военном билете, собрал вещички и тихо отъехал. Суток двое сидел без билета в Термезе, потом еще сутки в Ташкенте. Вспоминал о раннем утре в пустынном вокзальчике за несколько станций до Казанского, там он в туалете умылся, переоделся в гражданское, потом сел в электричку и через час был уже дома.

Говорил Тимохин отрывисто, то и дело оглядывался, Сергей не разбирал многих слов; сначала они шли по тропе вдоль шоссе, из-за спины проносились машины, потом обледенелый бордюр отдалился, ушел в темноту, — по бокам вырастали тяжкие стволы и тени деревьев.

Стылый город принял его в свои тугие объятия: нараспашку Сергей выскочил из вагона, — дегтярно-угольный запах ночного перрона — и никого... Прямо через пути, перешагивая рельсы одну за другой, Сергей направлялся к звонким огням вокзала. Один, жалкий, смешной, в сплющенной шапке и длиннополой шинели, он не знал еще про полутемный тоннель перехода, который прокопали до его возвращения. Родители ждали его у выхода из этого перехода, старший брат вспомнил и вышел навстречу, и Сергей его сразу узнал, хоть и не видел лица, только прочную сутулую фигуру, походку... «Здорово, наконец-то. Где твои вещи? Давай быстрей, помогу...» Сергей вынул руки из карманов шинели: «Вот, все, без подарков...» Брат посмотрел, улыбнулся: «Ну и ладно, пошли быстрей, там отец с матерью». Первые дни Сергей упивался, еще бы: ему повезло, вернулся почти невредим — и не случайно там, на вокзале, он показывал брату свои ладони вместо подарков, — даже все пальцы были на месте. Но уже через неделю впервые явилось чувство обманутого, не удалось избежать желтухи, и на полтора месяца он угодил в инфекционное отделение. Там он в палате рассказывал кое-что от нечего делать, его просили. Но лучше бы отказался, потому что сразу увидел, как растерялись многие и озирались, а некоторые даже не стали слушать — ушли. Сергей тогда перешел на шепот, перестав понимать, что же от него хотят, а потом вообще замолчал.

— Слушай, а чем ты занимался до приезда сюда? — спросил вдруг Тимоха.

— Да разное было, последнее время работал в газетах.

— А первое?

— Не помню точно, боюсь ошибиться. Пропито первое время, короче.

— Сейчас не пьешь, что ли?

— Стараюсь.

— Зачем?

— Чтобы не чувствовать себя скотиной.

Тимоха замолчал, они уже шли темными кварталами; потом вдруг спросил:

— Слушай, так ты писатель, что ли?

— Писатель.

— Ну даешь, и много уже написал?

— Много... Один рассказ.

— Не густо. А почему же не пишешь еще?

— Надоело.

— Пиши. Может быть, станешь великим писателем...

— Да ну его к черту!

— Слушай, что-то я тебя не пойму...

— Понимаешь, не хочется, чтобы всякие подонки снисходили до моих рукописей.

Впереди на тротуаре маячила чья-то тень с бидончиком, ее то и дело заносило, разворачивало — пока не ударило лицом об лед. «Будьте вы прокляты!» — встал на четвереньки подвыпивший мужик, но потом опять повалился набок.

— Тебе куда, друг? — Тимохин задержался.

— Будьте вы прокляты!

— Брось, бесполезно, пошли! — оглянулся Сергей.

— Иди, я догоню... — Тимохин поднимал пьяного. Сергей пошел не оглядываясь.

Стылый город. Но то был его город. Город, где Сергей родился. Где надорванный еще прошлой войной комбинат, тяжело дыша и ощетинившись трубами, распластался во весь левый, выжженный мазутом берег Урала, где варят металл и грохочущими станами тянут прокат, где особенно много лозунгов и аварий, где люди с твердыми лицами живут по законам трехсменного графика, не зная ни праздников, ни выходных, и считается признаком хорошего тона проклинать родной город; где и по сей день взрослых отучают от мяса, а детей от конфет и мороженого и где едва ли наберется с десяток полковников... Сергей вернулся туда почти невредим, но успел лишь взглянуть в жадные глаза матери, на морщины и грубые пальцы отца да еще услышать младенческий крик племянника, — встречу с городом пришлось отложить; когда Сергей выбрался из больницы, было уже не до этого. Он бегал по незнакомым словно, заснеженным улицам, которые снились ему много раз, и не мог понять, куда утекло молоко. Оно ведь так нужно детям. И племяннику надо было варить кашу, но молока теперь не было во всем городе, где родился Сергей... То был восьмидесятый год, олимпийский — самое неподходящее время для войн. Но ему, Тому Самому, было плевать; он метался в предсмертной агонии, зная, что дни его сочтены, а хотелось жить вечно, нужны были памятники. В холодных скалах с вершинами под сияющим полумесяцем!.. О молоке же он забыл и о детях. Он сколачивал все новые стаи, посыпал их через мутную пограничную реку на юг, он все брал на свой счет и кидал куски мяса самым главным, матерым... Потом издох, но самые матерые выжили и устремились в столицу. Когда это случилось, Сергей почувствовал себя конченым человеком. Он понял, его опять обманули: его посылала не Родина, а кто-то другой.

5

— Послушай, Сергей! — Тимохин догнал напарника, и они зашагали дальше, мимо сверкающих огнями многоэтажек. — У меня ж к тебе просьба, как я забыл?!

— Что такое?

— Ты ведь там рядом живешь с Уралмашем, мне нужно эмблему.

— Какую эмблему?

— Ну на машину — «Урал»! Значок их фирменный, заводской... Очень выручишь, если достанешь.

— Зачем тебе?

— Я собираю такие эмблемы. — Тимохин, улыбаясь, посмотрел на Сергея.

— Ах да, ты же автомобилист.

— Ну!

— Нет, ничего не выйдет. Понимаешь, Урал большой — даже больше Москвы...

— А-а, понятно.

— Да и буду я там... не раньше, чем ты...

— А я и не собираюсь...

— Кстати, сколько лет твоей дочери?

— Пять, скоро уже шесть. — Тимохин удивленно посмотрел на Сергея. — А я разве говорил тебе о своей дочери?

— Говорил, ты просто забыл.

— Не помню.

На всякий случай Сергей следил за дорогой. Позади, вдоль шоссе — темный парк и шеренга многоэтажек, уходящих огнями в ночь. Поворот, еще один поворот... Сергей знал, что скорее всего возвращаться он будет один, не стоит опаздывать домой. Да и вообще не вовремя эта встреча, да и незачем. Ничего нет, вместе им делать нечего.

— Так что у тебя там с подругой? — вновь обратился он к товарищу.

— Я же говорил, привыкать не хочу.

— Да нет, с женой.

— А, черт! — Тимохин споткнулся. — Не моя дочь — понимаешь!

— Как не твоя?

— А вот так: уже не моя, у нее другой папа... И давай не будем, не надо.

— Извини, как знаешь.

Но Тимохин сам не выдержал. Стал вдруг рассказывать свою семейную историю — сбивчиво, бестолково. Про частые командировки, про замашки бывшей жены и про то, как однажды, вернувшись раньше, чем надо... Тимоха опять то и дело оглядывался, сначала речь его походила не оправдание, а к концу звучала уже сплетней на самого себя.