Чтение онлайн

Габриэлла протолкнула в дыру свое снаряжение и на животе проползла за ограждение. Поднялась, и вдруг ее охватило какое-то мрачное предчувствие. Габриэлле уже давно следовало привыкнуть к таким заброшенным, пустынным, а возможно, и опасным местам, поскольку художественная ценность ее работ во многом зависела от ее смелости. «Это внушающее мистический ужас строение можно отнести к опасным», — подумала она, скользя взглядом по граффити на стене рядом с входной дверью — «Bad vibes» [5] .

— Легко поверить, — прошептала Габриэлла, стряхивая с себя грязь и сухие сосновые иголки, рука автоматически скользнула к переднему карману джинсов, где обычно лежал мобильный телефон. Конечно же, его там не было, он находился во временном пользовании детектива Торна — еще один повод злиться на него.

«Может быть, не стоит судить его строго», — подумала Габриэлла, ей вдруг захотелось сосредоточиться на чем-то постороннем, потому что мрачное предчувствие, охватившее ее, как только она проникла за ограждение, усилилось.

«Может быть, Торн не пришел, потому что на работе что-то случилось, — продолжала размышлять Габриэлла. — Вдруг он получил какую-нибудь травму и просто физически не мог ни прийти, ни позвонить? Вот именно, а мне не стоит, едва взглянув на мужчину, сразу же терять голову».

Уговаривая себя таким образом, Габриэлла подняла свои вещи и направилась к возвышавшемуся перед ней главному корпусу заброшенного приюта. Центральная часть из светлого известняка тянулась к небу, ее стройным башенкам и шпилям мог позавидовать любой готический собор; подобно крыльям летучей мыши по сторонам простирались строения из красного кирпича с черепичными крышами, соединенные между собой крытыми переходами и аркадами.

Вид заброшенного приюта внушал страх, в самом воздухе витало нечто таинственно-зловещее, словно за начавшими разрушаться кирпичными стенами и разбитыми сводчатыми окнами в полузабытьи дремали тысячи пороков и мерзких тайн. Габриэлла выбрала наиболее удачно освещенные места и сделала несколько снимков. Дверь главного входа была завинчена болтами и заколочена досками — ни малейшего шанса проникнуть внутрь. Если Габриэлла хочет сфотографировать само чрево таинственности — а именно к этому она и стремилась, — ей придется попытаться попасть внутрь через окно или дверь цокольного этажа.

Габриэлла обогнула здание и нашла то, что ей было нужно, — три окна, закрытые деревянными ставнями; здесь и можно будет пролезть. Щеколды ставней изрядно проржавели, но не были задвинуты наглухо, подвернувшийся под руку камень и немного усилий помогли Габриэлле справиться со ставнями на одном окне, затем она подняла тяжелую раму со стеклом и закрепила ее подпоркой.

Женщина посветила фонариком, желая убедиться, что внутри пусто, что она ни за что не зацепится и ей ничего не свалится на голову, а затем полезла в оконный проем. Спрыгнув с подоконника, Габриэлла приземлилась на груду захрустевшего под ногами стекла, покрытого слоем вековой пыли и мелкого мусора. Фундамент из серого шлакобетона тянулся вперед ярда на четыре и терялся где-то в полумраке подвала. Габриэлла направила туда тонкий луч фонарика, провела им по стене, задержала на старой, местами покрытой ржавчиной двери с надписью, выведенной по трафарету: « ВХОДА НЕТ».

— Готова поспорить, — пробормотала себе под нос Габриэлла.

Дверь оказалась незапертой. Луч фонарика обежал стены и растворился в глубине длинного, похожего на туннель коридора. С потолка свисала разбитая флуоресцентная лампа, несколько панелей отвалились и лежали разбитыми под толстым слоем пыли на полу, покрытом дешевым линолеумом. Габриэлла переступила порог и сделала несколько шагов вглубь темного туннеля, не вполне уверенная, что хочет туда идти, опасаясь обнаружить в недрах заброшенного приюта нечто пугающее.

Она прошла мимо дверного проема, фонарик осветил комнату, в центре которой стояло обшарпанное стоматологическое кресло, обтянутое красным винилом; казалось, оно застыло в ожидании следующего пациента. Габриэлла достала камеру и наскоро щелкнула пару раз. Она шла по длинному коридору мимо смотровых комнат и процедурных кабинетов. «Должно быть, медицинское крыло приюта», — подумала она. Натолкнулась на лестницу, поднялась на два пролета вверх и, к своему удовольствию, обнаружила, что попала в центральную часть — сюда через высокие окна щедро струился мягкий утренний свет.

Через объектив камеры Габриэлла осмотрела большие лужайки и внутренние дворы, обрамленные элегантными строениями из кирпича и светлого известняка, сделала несколько снимков, желая запечатлеть все великолепие ныне заброшенного приюта, красоту архитектуры и нежную игру утреннего солнечного света с густой тенью угасшей ночи. Было странно из окон осматривать приют, некогда давший кров многим несчастным. Габриэлле казалось, что в мрачной тишине приюта слышит голоса людей, которые обречены были до конца дней оставаться здесь.

Людей, подобных ее биологической матери, которую она никогда не видела, только ребенком слышала о ней обрывки разговоров; их полушепотом вели у Габриэллы за спиной социальные работники и приемные родители, которые с неизменным постоянством возвращали ее в приют, словно котенка, приносившего хлопот больше, чем ожидалось. Габриэлла сбилась со счету, сколько семей она сменила, но возвращали ее каждый раз с одной и той же характеристикой: беспокойная и необщительная, скрытная и недоверчивая, со склонностью к саморазрушению и низкой социальной адаптацией. Она слышала, как точно такие же ярлыки навешивали и на ее мать, добавляя, что она страдала от навязчивых идей и галлюцинаций.

К тому моменту, как ее удочерили Максвеллы, Габриэлла провела девяносто дней в «общественном доме», специальном приюте под присмотром государственного психолога Она перестала ждать, не осталось даже призрачной надежды, что она обретет семью. Честно говоря, ей это было уже безразлично. Но новые приемные родители оказались людьми терпеливыми и добрыми. Решив, что это поможет девочке справиться с ее непростым эмоциональным состоянием, они собрали для Габриэллы целую папку официальных документов, касавшихся ее матери.

Ею была некая несовершеннолетняя Джейн Доу [6] — предположительно бездомная, без удостоверения личности и каких-либо сведений о семье, — августовской ночью оставившая в мусорном баке плачущего младенца. Судя по глубоким кровоточащим ранам на шее, которые она в истерике расцарапала, Джейн Доу подверглась насилию. Во время лечения она впала в кататоническое состояние, из которого ее не удалось вывести.

Ее не наказали за то, что бросила ребенка, признав недееспособной, и по решению суда она была отправлена в учреждение, подобное этому приюту. В нем Джейн Доу провела не более месяца, после чего повесилась на простыне, оставив после себя множество вопросов и ни одного ответа.