Чтение онлайн

Надо ли говорить, как велика благодарность за это белому пароходу. Он остается в памяти человека образом тихо и с радостью прожитых дней. Люди помнят его названье, помнят номер каюты, голос гудка, лицо капитана.

К «В. Арсеньеву» все мы прониклись особым чувством. Как и большинство его пассажиров, он «ехал с жизненной ярмарки», но был еще вполне молодцом. Обгоняли его, сверкая хвостами из радужных брызг, только «Ракеты» и «Метеоры».

Остальному флоту реки «колесник» не поддавался — возможно, особо старался в последний свой рейс. Он тихо поскрипывал. Попыхивал белой трубой. Паровая машина в утробе его работала с четким пульсом — тридцать семь ударов в минуту, и этого было довольно, чтобы, не обгоняя равных себе, ни от кого, однако, не отставать. Было на палубе чисто, уютно, тепло. И постепенно возник вопрос: а отчего же на якорь?

Я поднялся по лестнице в капитанскую рубку выяснить, нет ли какой ошибки, и, может быть, зря мы поем сердечную панихиду по старику.

— Все так и есть, — улыбнулся приветливо капитан. — Все так и есть…

Тут, в рубке, куда сильнее переживалось прощание с пароходом. Но это узнал я позднее.

А в первый день капитан с мальчишеской радостью приобщал пассажира-газетчика к тайнам речного пути. Я полистал подробные карты Волги с указаньем изгибов, мелей, глубин, перекатов и островов. Узнал режим шлюзованья, порядок встреч и обгонов. Узнал, что значат огни на воде, как по номеру бакена определить место, где ты идешь. Вечером я посмотрел в резиновый хобот локатора и увидел на нем серебристо мерцавшие очертания берегов, темную жилу воды и на ней утюжок встречной баржи.

У села Чернопенье капитан потянул проводок, и над Волгой в темноте пронесся густой напористый звук, который бывает только у пароходов и был когда-то, в век пара, у гудков на заводах и фабриках. На мой вопрос о причине гудка капитан указал на миганье фонарика в темноте.

— Отвечают. Услышали…

«В. Арсеньев» по традиции приветствовал, проплывая, Чернопенье — родину многих капитанов на Волге. Сюда на склоне лет «речные волки» и возвращаются — копаются в огородах, возятся с внуками. По вечерам кое-кто из них приходит на берег посидеть на скамейке, поглядеть на воду, послушать эти гудки.

Капитан «В. Арсеньева» Лев Николаевич Петров — тоже волжанин. «Из родильного дома принесли меня прямо на пароход — мать плавала вместе с отцом». Потом пришло время, отец и сын оба, плавая капитанами, при встречах приветствовали друг друга гудками и дожили до времени, когда можно было перекинуться словом по радио. Сын у Льва Николаевича тоже готовится в капитаны, а пока что где-то сзади нас на колесном «П. Комаров» идет рулевым.

Лев Николаевич на «Арсеньеве» двадцать пять лет назад плыл пассажиром, плыл с молодой женой, когда пароход долгим путем перегоняли на Волгу с Дуная. «До сих пор помню: жили в каюте номер 14. Молодой был. Счастливый. И вот уже выросли дети, жену схоронил.

Скрестились пути с пароходом. А теперь расставанье… Менять пароход — это, поверьте, все равно что еще раз жениться».

В ходовой рубке я узнал не только историю парохода, двадцать пять лет месившего воду от Уфы до Москвы и обратно, но и кое-какие подробности жизни на судне, пассажиру неведомые.

Тут многие плавают семьями: муж — штурман, механик, матрос; жена — проводник, повар, буфетчица. С детишками плавают. Тут есть свои радости. «Речник, если он выдержал две или три навигации, на всю жизнь речником остается. Это как и у летчиков. Там — потребность летать, тут — плавать. Я иногда после вахты даже просыпаюсь глянуть, как наступает рассвет на реке. Да. Стою и гляжу…»

На «Арсеньеве» есть традиция: в сумерки, когда река зажигает огни, печь картошку. Нет, не на камбузе в трюме. Это было бы не так вкусно и не так интересно. Картошку пекут…

в пароходной трубе. Ведро с картошкой на веревке опускают в этот темный и жаркий колодец. Замечается время, и по тысячу раз проверенной технологии через двадцать четыре минуты ведро вынимают. Картошка готова!

Горячая, румяная, ароматная. Едят все, кто на вахте. Едят с солью или с селедкой, а иногда со встречной баржи, зная традиции на «колеснике», кинут тройку провяленных волжским ветром и солнцем лещей.

Пароходный повар к печенью картошки отношения не имеет. Это делает сам капитан или кто-нибудь из матросов. Повар из жаркого камбуза подымается в рубку отдохнуть и проветриться. И есть у повара на «Арсеньеве» хобби — любит повар управлять пароходом.

С виду дело это несложное. Рулевое дубовое колесо с рукоятками на «Арсеньеве» снято и оставлено в рубке лишь на случай отказа машины. Штурвальный с легкостью крутит колесо небольшое, чугунное. Машина внизу многократно умножит небольшие усилия и нужным образом руль повернет. Но есть запозданья в такой передаче, и повар, с избытком крутнув колесо, вертит его обратно, но пароход по инерции шлепает вон из фарватера, а потом столь же решительно уклоняется вправо… Капитан, снисходительный к слабости повара, держит ситуацию под контролем. Поедая приготовленный поваром ужин, кривую линию на воде пассажиры не замечают. Но замечает ее механик. Появляясь у входа в рубку, он говорит обычно одно только слово:

— Опять?!.

На этот раз механик был особенно ядовит.

— Какой шофер тут взялся за колесо?

— Да вот гостя-корреспондента посвящаем в наши дела, — улыбается капитан.

— А товарищ корреспондент видел кинофильм «Волга-Волга»?!

— Присядь, Петрович, — мягко говорит капитан, становясь к штурвальному колесу.

Механик садится. Обжигается, чистит картошку, посыпает ее крупной солью.

— Вы вот скажите-ка лучше, товарищ корреспондент, правильно или нет здоровое судно взять и списать?..

И я почувствовал, как дорога этим людям — механику, капитану, штурману, повару — колесная паровая посудина.

— Это штурвальное колесо привезу вам на память. Грибникам оно ни к чему.

— Пойдемте-ка вниз, — берет механик меня за руку. — Пойдемте, пойдемте…

И мы оказываемся в святая святых парохода, где жаром топки вода обращается в пар и где этот пар-богатырь двумя огромными шатунами вертит гребные колеса. Все тут двигалось слаженно, четко и плавно. Все дышало добротностью и каким-то особым машинным здоровьем.

— Ручаюсь: еще двадцать лет проработает так же надежно, как и теперь.

Списание парохода механик переживал почти как крушение в личной жизни.

— Я вам скажу, за женою так не ухаживал. И вот на тебе… Заходил в министерство в Москве. Говорят: пора, свое отходил. Ресурс, говорят. Да что это, самолет, что ли — ресурс!

После Москвы механик целую ночь не спал, а сегодня ходил с парохода на берег, бросил в почтовый ящик письмо.

— Министру отправил. Лично. Все описал.

Сказал напрямик: не по-хозяйски! И подписался: механик Михаил Петрович Тебеньков…

Буду ждать. А если у них там дело решенное, с пароходом вместе стану на якорь. С такой машиной расстаться — все равно что друга похоронить.

В рулевой рубке я сказал о волненьях механика капитану. Лев Николаевич долго молчал, чуть пошевеливая колесо. Потом мы подробно и долго говорили о любопытном явлении — убыстренной нынешним веком сменяемости всего на свете: построек, одежды, вещей и машин. Все раньше служило годы, десятилетия, столетия.

Сейчас все меняется очень быстро. И новое создается уже с расчетом на эту быструю смену, на быстрый износ. Все время появляется что-то новое, иногда более совершенное, современное, но чаще всего лишь более модное. Вещь, постройка, машина могли бы еще послужить, если бы их починить, чуть подправить. Но никто не хочет с этим возиться. В результате на свалку идет зачастую изделие еще годное. И, с другой стороны, новинки сходят с конвейера с заведомо укороченной жизнью, а служат из-за хлипкости, недобротности меньше того, что им предписано при рождении.