Чтение онлайн

Тогда голубь сказал: По-моему, самое большое зло на свете — это любовь. Когда мы любим, мы сами себя забываем и от этого часто пропадаем.

А змея сказала: По мне, не любовь и не голод самое большое зло, а самое большое зло — это гнев. Мне стоит рассердиться, и я ничего не помню, я и отца и мать свою закусаю. Мы часто сами себя съедаем от злобы.

Потом олень сказал: Нет, по мне, главное зло — это страх. Когда мы в лесу или в поле, мы всякую минуту дрожим. То нам кажется, что мы слышим охотников, то волков, и мы бросаемся куда попало, и попадаем в овраги, и ломаем себе ноги и шеи. И самка бросает детей. Так сильно мы боимся. Вот отчего страх главное зло.

Тогда пустынник сказал им: Главное зло на свете — это наше тело. От него все наши страдания. От него и голод, и любовь, и злоба, и страх.

* № 52 (рук. № 4).

** [ОХОТА ПУЩЕ НЕВОЛИ]

Первая редакция

МЕДВЕЖЬЯ ОХОТА

Когда я был молодой, я любил ездить на охоту за медведями.

Медведи летом ходят по лесам и полям, а по первому снегу ложатся в лесу и не встают всю зиму.

Когда мужики ходят по первозимью по лесу, они находят на следы медведей и по следу идут до тех пор, пока не придет овраг или густой лес, и тогда они бросают след, и идут влево или вправо, и делают большой круг, так чтобы вернуться на свой прежний след. Когда из круга этого нет выхода следа, то мужик знает, что медведь наверное в этом кругу. Если же след вышел, то мужик опять идет по следу и опять обходит до тех пор, пока из круга не будет выхода. Когда медведь обойден, то мужик продает след охотнику и караулит медведя, чтобы кто-нибудь другой не подбудил бы медведя и не прогнал его.

У меня был знакомый мужик Архип в Новогородской губернии. Он ходил и ездил по округе и спрашивал у мужиков медвежьих следов. Когда мужики говорили, что у них есть следы, Архип сам обходил медведя, чтобы видеть, что есть вход, а нет выхода, и когда видел, что это правда, покупал медведя и ехал ко мне в Москву и мне продавал медведя. Мужикам за след мы платили 15, 20, иногда 30 рублей за след. В начале зимы Архип приехал к нам в Москву и продал два следа. У меня были дела, и нельзя было ехать, а брат мой поехал с двумя приятелями на этих медведей. Одного из них убили, а другой ушел от них. Мой брат стрелял в него и ранил его. На снегу видна была кровь, но медведь ушел. Брат мой очень жалел, что медведь ушел: он говорил, что никогда не видал такого огромного и черного медведя.

Перед рождеством Архип опять приехал к нам и сказал, что прежний огромный черный медведь опять обойден. Мы собрались и поехали с Архипом: мой брат, наш знакомый старый полковник Иван Никитич и я. Мы послали вперед Архипа, чтобы он нам приготовил лошадей, а сами поехали на другой день по чугунке. В 7 часов вечера, когда мы вышли на станции чугунки, Архип встретил нас, и двое маленьких санок в две лошади гуськом дожидались нас. Мы уложили ружья, запасы, оделись потеплее, подпоясались, уладили из сена сиденье в санках и поехали. Снегу было так много, что от кустов виднелись только макушки, что в деревнях, где мы проезжали, плетни были занесены до верху и сараи до крыш. Мы ехали долго сосновым лесом, и в темноте покрытые снегом деревья казались огромными белыми стенами и воротами. И сквозь эти белые стены и ворота блестели и дрожали яркие звезды на темном небе. Было так морозно, что мы часто выскакивали[164] из саней и бежали за лошадьми и били руками. Несколько раз на ухабах мы вываливались из саней. Спать нам никому не хотелось, мы только думали о завтрашней охоте, смеялись и шутили. В деревнях мы подносили водки ямщикам и Архипу, и они развеселились и всю дорогу пели песни. Когда мы приехали в деревню, откуда нам завтра надо было идти на охоту, было уже поздно, и мы издалека слышали уж, как пели петухи. В избах уж полегли спать. Архип разбудил хозяев, баба засветила огонь, и мы вошли в жаркую избу, сняли шубы и стали отлеплять сосульки на усах и бороде. Иван Никитич сейчас же лег спать, а мы с братом напились чаю, поговорили и, когда и легли на полу на сене рядом с Иваном Никитичем, не могли заснуть: мы всё думали о завтрашней охоте. Я долго не мог заснуть. Я всё думал об медведях, и мне всё представлялось, как огромные черные медведи гуляют под белыми снеговыми воротами, которые мы проезжали. Я слышал, как храпел Иван Никитич, как свистел носом и чмокал губами брат, как Архип молился богу и потом залез на палати, как тараканы бегали по столу, как петухи чаще и чаще кричали, как ревели на дворе овцы и корова и как в другой избе захлопали дверью и поднялись хозяева. Мне показалось, что светает, я встал и вышел в сени. Еще до утра было далеко. Светлее стало только оттого, что перед утром встал месяц. Было очень холодно, и пар, как дым, вырывался из двери избы. На дворе стояли наши санки, и лошади одни лежали, другие стояли и жевали сено. Все они объиндевели от холода и были седые. Я вернулся, лег и заснул. Меня разбудил брат. Самовар был готов, было светло, и Архип с двумя мужиками сидел тут же и пил чай на блюдечке. Я вскочил, оделся, умылся, зарядил ружье и, обжигаясь, выпил чаю. Всё уже было готово. Толпа мужиков и баб загонщиков с дубинами стояла на дворе. Была прекрасная погода, пасмурно и всё точно замерло. Архип в одном коротком кафтане, туго подпоясанном, с лыжами через плечо распоряжался ими и повел их из деревни. Немного погодя мы с ружьями и лыжами сели на санки и поехали в лес, где был медведь. Это было не более 3-х верст от деревни. Впереди нас мы увидали в лощине в снегу дым и услыхали говор и смех мужиков и баб. Это были загонщики. Они дожидались нас, грелись и разговаривали. Когда мы приехали, они поднялись, и Архип повел их за овраг. Все шли один за другим. Передний шел целиком по следу лыжи, а за ним другие, так что когда мы пошли, то была дорожка, протоптанная по колено в снегу. Когда мы подходили, Архип обогнал нас на лыжах. Он по снегу ходил так хорошо, как будто он плыл. Он велел всем молчать и показал нам места. Иван Никитич стал 1-й. Пройдя 40 шагов, я стал подле сосны, а еще дальше за 50 шагов стал брат. Мужиков расставили кругом по обкладу. Они стояли в 20 шагах друг от друга. С одной стороны они примыкали к Ивану Никитичу, а с другой к брату. Так что медведь лежал в середине круга, а по кругу стояли все мужики и мы, охотники. Архип взял палку и пошел на лыжах в середину круга. Он пошел отыскивать медведя и поднимать его. Когда он поднял медведя и увидал его, то он закричал, и все мужики по кругу стали кричать, стоя на месте. А мы, охотники, приготовили ружья, и взвели курки, и ждали, что медведь выйдет на нас. Я стоял в лесу. Против меня был частый молодой ельник в рост человека, весь белый и слипшийся от снега. В середине ельника этого была белая дорожка, засыпанная снегом. Дорожка эта выходила прямо на меня. Левее меня был чистый ельник, в снегу, редкий и без подседа. Направо от меня частый ельник кончался на полянке. И дальше по этой полянке мне был виден мой брат. Налево Ивана Никитича мне было не видно. Я смотрел то вправо от ельника, на полянку, то влево — в высокий лес, и с той и с другой стороны ожидал увидать медведя; но никак не ожидал, чтобы он пошел через густой и низкий ельник. Сзади меня в 3-х шагах была большая сосна. Около нее было чисто. Я, проваливаясь выше колен, отошел к этой сосне, обтопал перед ней площадку аршина в 11/2 и на ней устроился. У меня было два ружья и кинжал. Одно ружье я держал в руках, а другое с взведенными курками я прислонил к сосне. Кинжал я вынул и вложил, чтобы знать, что в случае нужды он легко вынимается. Я знал, что медведь очень редко нападает на людей, но всё это я сделал для осторожности. Скоро после того, как Архип взошел в лес, я услыхал его крик. Он кричал: Пошел, пошел! И вслед за тем на всем кругу закричали мужики разными голосами: Ай! Ай! Пошел — поди! И тонкие голоса баб слышны были кое-где. Как закричал народ, так у меня забилось сердце, и я то и делал, что оглядывался то вправо, в редкий лес, то влево, на полянку. Уши у меня насторожились, как у зайца, и я слышал всякий самый тихий звук. Я слышал, как падал снег с веток, как выпрямлялась согнутая ветка, когда с нее соскакивал снег, и вздрагивал от всякого такого звука. Мне казалось, что вот-вот он выскочит. Вдруг налево я услыхал — снег сыпется.

Я оглянулся — в редком крупном ельнике я увидал что-то большое, черное в 50 шагах от меня. Я не верил глазам, но черное стояло, не шевелилось, и я разобрал грудь медведя, лапы, наполовину ушедшие в снег, и уши настороженные. Медведь стоял и слушал крик сзади и меня, верно, видел. Я приложился и ждал, не подбежит ли он ближе ко мне. Но как только я шевельнулся, он повернулся и бросился назад. Тут я увидал его с боку, какой он огромный. Я выстрелил, но пуля моя не попала, я сам видел и слышал, как она шлепнулась в ствол ели и отколола ее край. Медведь скрылся, я опять зарядил ружье и стоял, слушал крик мужиков. Я уж не ждал больше медведя. Я думал, что испугал его своим выстрелом, и что он уже никак не пойдет теперь на меня. Мужики кричали со всех сторон, но с правой стороны, недалеко от моего брата, крик был страшный. Верно, мужики видели медведя, потому что они кричали: Вот он! Ой, ой, держи! Ай! Ай! Ай! Я боялся, что медведь прорвется вон из круга, и я смотрел направо — на брата. Я увидал, что к нему подошел Архип с палочкой, потом я увидал, что Архип присел подле моего брата и палкой показывал ему что-то перед собой, потом я увидал, что брат целится туда, куда показывает Архип. И услыхал выстрел. После выстрела я ждал, что брат побежит за медведем, или что медведь пробежит через полянку, и смотрел на нее. Как вдруг впереди себя в густом ельнике я услыхал — сыпется снег, и пыхтит что-то, и быстро приближается. Я оглянулся и впереди себя в 5 шагах по дорожке между частым ельником увидал медведя. Он, как заяц, во весь дух скакал ко мне, рассыпая вокруг себя снег и утопая в нем по брюхо. По лицу медведя я видел, что он не видит меня и только в испуге хочет убежать скорее. Я прицелился и выстрелил из одного ствола, но я так заторопился, и медведь скакал так скоро, что я не попал: пулю мою перенесло. Из другого ствола я выстрелил ему в голову, когда он был в аршине от меня. Тут я попал, и по лицу его я увидел, что попал. Он вдруг осклабился, прижал уши, и узнал меня, и бросился на меня. Я хватился за другое ружье, думая, что он проскочит мимо, но он не дал мне взяться за ружье, поднялся на задние ноги, столкнул меня с площадки в снег и, опять ступив на четвереньки, перескочил через меня. Я поднялся и хотел вылезать из снега, как вдруг увидал, что он не проскочил мимо, а только оттого перескочил через меня, что он не мог удержаться с разбега, он передом повернулся назад, положил мне обе лапы на плечи, повалил меня назад навзничь на глубокий снег, придавил меня грудью и, раскрыв пасть, стал грызть меня за середину лица. Верхней челюстью он хотел зацепить меня в глаза, а нижней в щеку. Нос мой был у него во рту, и я чувствовал его теплое дыханье и особенный кровяной запах. Руками я не мог шевелить под его тяжестью в мягком глубоком снегу, и кинжал мой был бесполезен. Я только спасал свои глаза, я подгибал голову к груди и спасал от него нос и глаза, а подставлял лоб и череп. Так что ему не удалось укусить меня за глаза и нос, а зубы его попали верхней челюстью в лоб под волосами, а нижней на мослоки под глазами. Он разодрал мне всё мясо на лбу и давил кость так сильно, что, мне казалось, голова треснет. Не знаю, что бы было со мной, если бы у него не была тоже перебита челюсть. Но он долго грыз мне голову и ободрал много мяса, но все-таки не проломил кости. Он грыз меня минуты три, и я только вертел головой и толкал его руками; но он не бросал. Он бросил только тогда, когда Архип подбежал к нему с одной палкой. Когда брат и Иван Никитич и Архип увидали, что медведь сбил меня с ног и грызет, они все бросились ко мне. Но Иван Никитич и брат ошиблись расчетом и, вместо того чтобы бежать по протоптанной дорожке, побежали целиком и оба упали. Пока они выкарабкивались из снега, медведь всё грыз меня. Один Архип, хотя и без ружья, побежал дорожкой и прибежал прежде их. Он бежал и кричал: Батюшки! медведь барина заел! и сам бежал и не знал, что он будет делать, когда прибежит с одной палкой, но медведь испугался, бросил и побежал. Когда я встал, то снег был весь красный от крови и моей и медвежьей, но боли большой я не чувствовал. Я бросился к ружью, но медведь уже убежал. Брат и Иван Никитич, бледные и испуганные, прибежали ко мне. Они думали, что я пропал, и им страшно было смотреть, как у меня над глазом висел лоскут мяса и такой же под глазом. Пока они осматривали меня, и мы говорили про всё, что случилось, вдруг кто-то закричал: Вот он. И мы увидали, что медведь опять бежит к нам. Мы схватились за ружья, но он пробежал мимо, и мы не успели выстрелить. Он так остервенился, что ему хотелось еще погрызть, но, увидевши, что нас много, он испугался и убежал. По следу мы увидали, что у медведя из головы идет кровь. Мы хотели идти догонять его, но у меня разболелась голова, и мы поехали в город к доктору. Доктор зашил мне шелком раны. И еще не совсем зажило, как Архип приехал к нам и сказал, что медведя он нашего следил, и что он всё исходит кровью и не ложится, а ходит и ест снег. Мы поехали опять за ним, но мне не удалось добить этого медведя. Он не выходил из обклада, а всё ходил кругом и ревел страшным голосом. Архип добил его. У него была перебита нижняя челюсть и выбит зуб. Медведь этот очень велик, и шкура на нем прекрасного черного цвета. Я сделал из него чучело, и он лежит у меня в горнице. Раны у меня на лбу зажили, так что только чуть-чуть видно, где они были. —

Вторая редакция

<Вскочил я, умылся, оделся, зарядил свое ружье, и мы вышли с братом. Старик вышел провожать нас и говорит: «Ну, дай бог благополучно; привозите его сюда, а то, если тут зазимует, он на весну много скотины перепортит».

А у охотников примета, что не к добру, когда пожелают. Брат и говорит: «Эх, старик, разве на отъезде желают!» Старик не понял; сели мы и поехали. На самом выезде идут две бабы, пустой ушат несут. «Ну, говорит брат, не будет добра!» А я говорю: «Я ничему этому не верю. Посмотри — удача будет, так чует сердце».

Погода была славная; мороз всё держал крепкий, тихо было и солнца не видать было; как туман стоял наверху, и иней садился.

Лошадки у нашего ямщика застоялись, так что он не удержит их всю дорогу: он скакал. Ехали мы по дороге, по той самой, по которой вчера вернулись, с версту. Я узнавал деревья по инею, как они облипли, только нынче еще больше облипли, так что кое-где стало сучья ломать.

Проехали мы три версты, я и говорю: «вот тут должен быть вчерашний след». А ямщик говорит: «вон ямщики подъехали». Мы увидали в стороне дороги, к лесу, в низочке дымок синеет, и народ стоит, мужики и бабы с дубинами.

Мы хотели слезать, но ямщик говорит: «сидите, я туда провезу, вишь, протоптали мужики, как стадо прошло».

Заворотил он, передняя лошадь своротила, да глубоко было. Все вышли и по следу дошли к народу. Мужики сидят, картошки жарят, смеются с бабами.

И Демьян с ними. Послали мы мужика к саням, принес он бочонок водки, поднесли мы мужикам, бабам и Демьяну. Он не стал пить. «Нет, говорит, теперь не до водки. Только бы бог дал обвести народ потихоньку, не вскочил бы, а то не уйдет. Я вас двоих поставлю на самой на тропе, обклад маленький, как пугну, так прямо на вас выйдет. Ну, с богом». Демьян веселый такой и говорит мужикам: «Ну, ребята, иди, только дороже всего — не кашляни, не хрусни, тише. Если зашумит кто — убью, а бабу сейчас прямо под медведя посажу».

Пошли мужики по лыжне по Демьяновой. Вперед пошел старик, за ним другие, потом бабы. Идти передним глубоко, выше колен, топчут, где падают, а задним уж полегче. Вытянулись мужики, бабы ниткой, 30-ть человек, только по пояс их видно. Идут, палками попираются и стали скрываться в лесу. Демьян стал на лыжи и говорит нам с братом: «Ну, я пойду вперед, круг сделаю; а вы идите за мужиком, я вас встречу и место укажу».>

* № 53 (рук. № 18).

КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК

№ 1.

Служил на Кавказе офицером один барин. Звали его Жилин. Он был не из богатых, именьице у него было маленькое, и в именьице жила его мать и две сестры. С именья и им недоставало прокормиться. И Жилин посылал им из своего жалованья.

Он служил восьмой год и командовал ротой. Начальство, товарищи и солдаты любили его. Когда начальству нужно в трудную должность послать офицера с ротой — кого послать? Жилина. Знают, что он ни проспит, ни загуляется и ничего не побоится. Когда товарищам офицерам нужда заменить на службу или денег занять — к кому пойти? к Жилину. Когда у солдат беда или нужда — к кому идти милости просить? к Жилину.

Жилин не любил ни пить, ни гулять, ни в карты играть. Были у него две охоты: первая охота — лошади. Всегда у него бывали лошади верховые, самые лучшие скакуны.

Другая охота — рукоделье. Завел он себе снасть: станок токарный, стамески, ножички, пилки, и из дерева и из кости точил и резал.

Из себя Жилин был черноватенький, сухощавый, маленький.

Пришло ему раз письмо из дома.

№ 2.

Наутро пришли в сарай вчерашний татарин с красной бородой и с ним другой черномазый, высокий, статный; в плечах широкий, а в поясу тонкий, из себя красивый. Бешмет на нем шелковый с галунчиками, подпоясан ремнем, а на ремне кинжал серебряный. Шапка баранья, высокая, хорошая; на ногах башмачки красные, сафьянные, серебром оторочены, а на башмачках другие, деревянные башмаки. Голова бритая из-под шапки синеется, а бородка маленькая, черная; усы подстрижены, глаза черные так и светятся и лицо веселое.