Чтение онлайн

— Что это за отброс, с которым ты меня свел? — спросил Фальк строго.

— О, дорогой мой, он сейчас пьян, но он сын штабного врача и профессора…

— Я не спрашивал, кто его отец, а кто он сам, и ты отвечай мне, почему ты позволяешь такой собаке издеваться над собой! Можешь ты теперь ответить на вопрос, почему он знаком с тобой?

— Прошу оставить глупости, — сказал Струвэ важно.

— Изволь, оставляю тебе все глупости мира, держи их при себе!

— Что с тобой, брат Леви? — сказал Струвэ участливо. — У тебя такой мрачный вид.

— Жаль, что такой гений, как Борг, так страшно пьет, — сказал Леви.

— Как и в чём проявляется его гений? — спросил Фальк.

— Можно быть гением и не писать стихи, — сказал Струвэ ядовито.

— Я думаю, писание стихов не предполагает гениальности, но еще меньше — скотского поведения! — сказал Фальк.

— Не заплатить ли нам теперь? — сказал Струвэ и устремился к выходу.

Фальк и Леви заплатили. Когда они вышли, шел дождь, и небо было черно; только газовое зарево города стояло, как красное облако над югом. Наемный экипаж уехал домой; им оставалось только поднять воротники и идти.

Они дошли только до кегельбана, когда услыхали страшный крик.

— Проклятие! — звучало над их головами; и теперь они увидели Борга, качающегося на одной из верхних веток липы. Ветвь согнулась почти до земли, затем поднялась и описала огромную дугу.

— О, это поразительно! — воскликнул Леви. — Это немыслимо!

— Какой безумец, — улыбнулся Струвэ, гордясь своим протеже.

— Сюда, Исаак, — ревел Борг наверху, в воздухе, — сюда, жиденок, я хочу занять у тебя немного денег!

— Сколько ты хочешь? — спросил Леви и замахал бумажником.

— Я никогда не занимаю меньше пятидесяти.

В следующее мгновение Борг соскочил с дерева и засунул бумажку в карман.

Потом он снял пальто.

— Надень его опять! — сказал Струвэ повелительно.

— Что ты говоришь? Мне надеть его опять? Как? Ты приказываешь? Может быть, ты хочешь драться со мной?

При этом он хлопнул шляпой о ствол дерева так, что она разорвалась, снял фрак и жилет и предоставил дождю лить на рубашку.

— Подходи, сволочь, будем драться!

Он обхватил Струвэ и отступил с ним так, что оба полетели в ров.

Фальк поспешил отправиться в город. Долго еще слышал он позади себя взрывы смеха и крики Леви: «Это божественно, это поразительно!» И крики Борга: «Предатель! Предатель!»

Часы в ресторане при ратуше в X—кепинге прогремели семь раз в один октябрьский вечер, когда в дверь вошел директор городского театра. Он выглядел сияющим, как может сиять жаба, плотно поевшая; он был рад, но мускулы его лица не привыкли к таким движениям, они стягивали кожу в беспокойные складки и еще более уродовали его ужасную внешность. Он милостиво поздоровался с маленьким иссохшим хозяином, стоявшим за стойкой и считавшим посетителей.

— Wie steht's? — крикнул директор по-немецки, — говорить он давно уже отвык.

— Sch"onen Dank! — ответил хозяин тоже по-немецки.

Так как запас немецкого у обоих вышел, то они перешли на шведский.

— Ну, что скажете о малом, о Густаве? Разве он не был прекрасен в роли дона Диего? А? Я думаю, что могу создавать актеров? Что?

— Да, признаться! Этот малый! Но дело обстоит так, как господин директор изволил говорить: легче сделать талант из человека, который не испортил себя грубыми книжками…

— Книги — порча! Это я знаю прекрасно! Впрочем, знаете, хозяин, что написано в книгах? Я то знаю! Вы увидите, как будет вести себя молодой Ренгьельм, когда будет играть Горацио! Я обещал ему эту роль, потому что он очень выпрашивал; но я сказал ему также, что не стану ему помогать; я не хочу быть ответственным за его фиаско. Я сказал ему также, что дал ему роль, чтобы показать ему, как тяжело играть тому, кому природа не дала этого дара. О, я проучу его так, что он в другой раз не запросит роли. Я сделаю это! Но будем говорить не о том! Есть у вас две свободных комнаты, хозяин?

— Обе маленьких?

— Именно.

— Всегда в распоряжении господина директора!

— Ужин для двоих, но тонкий. В восемь. Служить будете сами, хозяин!

Он не кричал, когда говорил последние слова, и хозяин поклонился в знак того, что он понял.

В это мгновение вошел Фаландер. Не кланяясь с директором, он сел на свое старое место. Директор тотчас же поднялся и, проходя мимо стойки, сказал таинственно: «В восемь». И ушел.

Хозяин поставил перед Фаландером бутылку абсента с принадлежностями. Так как тот не показывал виду, что желает начать разговор, он взял салфетку и стал вытирать стол; когда и это не помогло, он наполнил спичечницу и сказал:

— Ужин сегодня вечером; маленькие комнаты. Гм!..

— О ком и о чём вы говорите?

— О том, кто только что ушел!

— Ах, вот кто; это необычно для него при его скупости. Значит, только для одной персоны?

— Нет, для двух, — сказал хозяин и подмигнул. — В маленьких комнатах. Гм!..

Фаландер навострил уши, но устыдился, что слушает сплетню, и оставил тему; но не того хотел хозяин.

— Хотел бы я знать, кто это! Жена его больна и…

— Какое нам дело до того, с кем ужинает чудовище. Есть ли у вас вечерняя газета?

Хозяину не пришлось отвечать, ибо вошел Ренгьельм, сияя как юноша, видящий проблеск света на своем пути.

— Брось абсент на сегодняшний вечер, — сказал он, — и будь моим гостем. Я так рад, что готов плакать.

— Что случилось? — спросил Фаландер испуганно, — уж не получил ли ты роль?

— Да, да, пессимист, я получил роль Горацио…

Фаландер насупился.

— А она Офелия! — прибавил он.

— Откуда ты это знаешь?

Я угадываю это!

— Твои догадки! Это было не трудно угадать! Разве она этого не заслуживает! Разве во всём театре есть кто-нибудь лучше её?

— Нет, я согласен с этим! Ну-с, нравится ли тебе Густав?

— О, он великолепен!

— Удивительно, как различны могут быть взгляды!

— А каков же твой?

— Я нахожу, что он самый большой негодяй из всех придворных; он на всё говорит: «Да, принц! Да, мой добрый принц!» — Если он его друг, то он хоть раз должен сказать «нет» и не всегда соглашаться с ним, как льстец.

— Ты хочешь и это уничтожить в моих глазах?

— Я хочу всё уничтожить в твоих глазах! Как можешь ты стремиться к вечному, пока ты думаешь, что всё то жалкое, что создали люди, — велико и прекрасно; если ты видишь во всём здесь совершенство, как можешь ты испытывать стремление к истинному совершенству? Поверь мне, пессимизм есть истинный идеализм, и пессимизм есть христианское учение, если это может успокоить твою совесть, потому что христианство учит о горести мира, от которой мы освобождаемся через смерть.