Чтение онлайн

— Позволю себе призвать собрание к порядку! — закричал председатель.

— Можно ли выдумать для какой-нибудь нации большую глупость, чем перенять у иностранцев стихосложение? Какие волы способны ходить тысячу шестьсот лет за плугом, не умудрившись сочинить песню!

Но вот заявился весельчак из придворных Карла XI и уничтожил всё дело денационализации. Раньше писали по-немецки, теперь должны были писать по-шведски, поэтому я попрошу воскликнуть вместе со мной: «Долой глупую собаку Георга Стьернгьельма!»

(«Как его звать?» «Эдвард Стьернстрем!» Председатель ударяет молотком по столу, беспорядок. «Довольно! Долой изменника! Он издевается над нами!»)

— Шведская нация может только орать и драться, это я вижу. И так как я не могу продолжать, чтобы перейти к правительству и королевским оброчным статьям, то я хотел бы только сказать, что те раболепные болваны, которых я слышал сегодня здесь, созрели для абсолютизма. И вы получите его! Положитесь на это! Вы получите абсолютизм!

Толчок сзади выбросил эти слова из глотки оратора, державшегося за стол.

— И неблагодарное племя, не желающее слушать правды…

(«Вон его! Разорвать на клочья!»)

Олэ сбросили с эстрады; но еще в последний момент он кричал как безумный, в то время, как на него сыпались толчки и удары: Да здравствует Карл XII! Долой Георга Стьернгьельма!

Олэ и Фальк встретились снаружи на улице.

— С чего это ты? — спросил Фальк. — С ума ты сошел, что ли?

— Да, мне кажется, что так! Я почти шесть лет учил эту речь, я до последней точки знал, что скажу; но, когда я выступил и увидел эти глаза, всё лопнуло; вся моя искусная система доказательств рухнула, как леса; я почувствовал, что почва опускается у меня под ногами, и все мысли перепутались. Что, это было очень безумно?

— Да, плохо, и газеты на тебя набросятся.

— Это печально! А мне казалось, что всё так ясно. Но всё же хорошо было задать им разок встрепку.

— Ты таким образом вредишь своему делу; теперь тебе никогда больше нельзя будет говорить!

Олэ вздохнул.

— На что, ради Бога, понадобился тебе Карл XII? Это было хуже всего.

— Не спрашивай меня! Не знаю!

— Любишь ли ты еще рабочего? — продолжал Фальк.

— Мне жаль, что он дает авантюристам обманывать себя, и я никогда не брошу его дела, ибо дело его — великий вопрос ближайшего будущего, и вся ваша политика в сравнении с ним не стоит ни гроша.

Олэ и Фальк спустились по улицам и потом опять вернулись в старый город, где вошли в кафе.

Было теперь между девятью и десятью часами, и кафе было пусто. Только один единственный гость сидел около стойки. Он читал вслух девушке, сидевшей рядом с ним за шитьем. Всё это выглядело очень мило и уютно, но, должно быть, произвело сильное впечатление на Фалька, потому что он взволновано задвигался и выражение его лица изменилось.

— Селлен! Ты здесь! Добрый вечер, Бэда! — сказал Фальк, подавая руку девушке с искусственной сердечностью, обычно так чуждой ему.

— А, брат Фальк! — сказал Селлен. — И ты здесь бываешь? Я так и и думал, что что-нибудь произошло, так как мы так редко встречаемся в «Красной Комнате».

Фальк и Бэда обменялись взглядами. Молодая девушка выглядела очень изящно для своего положения; тонкое, интеллигентное лицо, тронутое каким-то горем; стройная фигура с целомудренной игрой линий; глаза немножко сходились кверху, как бы ожидая какого-то несчастья с неба; но так они могли выражать всё, чего хотел мгновенный каприз.

— Как ты серьезен! — сказала она Фальку и опустила глаза на шитье.

— Я был на серьезном заседании, — сказал Фальк и покраснел как девушка. — Что вы читаете?

— Я читал посвящение Фауста, — сказал Селлен и протянул руку, чтобы поиграть шитьем Бэды.

Темное облако прошло по лицу Фалька. Разговор стал вымученным и невыносимым. Олэ, погрузился в размышления, по-видимому, касавшиеся самоубийства.

Фальк спросил газету, и ему дали «Неподкупного». При этом он вспомнил, что забыл посмотреть, что там писали о его стихах. Он раскрыл газету и взглянул на третью страницу; там он нашел, что ему требовалось.

Это не были комплименты, но не были также и грубости, потому что статья была написана с настоящим и глубоким интересом. Рецензент находил, что поэзия Фалька не хуже и не лучше другой, но так же эгоистична и лишена значения; она говорит только о частных делах автора, недозволенных связях, действительных и вымышленных; она кокетничает с маленькими грешками, но не печалится о больших грехах; она нисколько не лучше английской туалетной поэзии; и поэт мог бы поместить перед текстом свой портрет, — тогда текст был бы иллюстрирован.

Эти простые истины произвели глубокое впечатление на Фалька, который читал только написанную Струвэ рекламу в «Сером Колпачке» и продиктованный личным благоволением отзыв в «Красной Шапочке». Он коротко простился и ушел.

— Ты уже уходишь? — спросила Бэда.

— Да! — Встретимся ли мы завтра?

— Конечно, как всегда. Покойной ночи!

Селлен и Олэ последовали за ним.

— Это редкое дитя, — сказал Селлен после того, как они прошли некоторое время молча.

— Прошу тебя говорить о ней сдержаннее.

— Я вижу, ты влюблен в нее.

— Да, это так, и, надеюсь, ты прощаешь это мне.

— Пожалуйста, я не намерен становиться на твоей дороге!

— А я прошу тебя не думать о ней ничего плохого…

— Нет, я этого и не делаю! Она была в театре.

— Откуда ты это знаешь? Она ничего не рассказывала мне об этом.

— А мне рассказывала. Нельзя им вполне доверять.

— Ну, в этом нет ничего плохого. Я намереваюсь, как только буду в состоянии, извлечь ее из её положения. Наши отношения ограничиваются тем, что мы утром в восемь часов отправляемся в Гага-Парк и пьем воду из источника.

— Как невинно! Вы никогда не ходите по вечерам ужинать?

— Мне никогда не приходило в голову делать ей такое неподходящее предложение, которое она отклонила бы с презрением. Ты смеешься! Смейся! Я еще верю в любовь женщины, к какому бы классу она ни принадлежала; да, пусть у ней будет какое угодно прошлое. Она сказала мне, что жизнь её не был чиста, но я обещал ей никогда не спрашивать ее об её прошлом.

— Значит, это серьезно?

— Да, серьезно.

— Ну, тогда это другое дело. Покойной ночи, Фальк!