Полное собрание стихотворений, Бальмонт Константин Дмитриевич (Гридинский)

Полное собрание стихотворений

Бальмонт Константин Дмитриевич

Шрифт:

Пробуждение вампира

Из всех картин, что создал я для мира, Всего желанней сердцу моему Картина – «Пробуждение Вампира». Я право сам не знаю, почему. Заветные ли в ней мои мечтанья? Двойной ли смысл? Не знаю. Не пойму. Во мгле полуразрушенного зданья, Где умерло величье давних дней, В углу лежит безумное созданье, — Безумное в жестокости своей, Бескровный облик с алыми губами, Единый – из отверженных теней. Меж демонов, как царь между рабами, Красивый демон, в лунной полумгле, Он спит, как спят сокрытые гробами. И всюду сон и бледность на земле. Как льдины, облака вверху застыли, И лунный проблеск замер на скале. Он спит, как странный сон отжившей были, Как тот, кто знал всю роскошь красоты, Как те, что где-то чем-то раньше жили. Печалью искаженные черты Изобличают жадность к возбужденьям, Изношенность душевной пустоты. Он все ж проснется к новым наслажденьям, От полночи живет он до зари, Среди страстей, неистовым виденьем Но первый луч есть приговор «Умри». И вот растет вторая часть картины Вторая часть: их всех, конечно, три. На небе, как расторгнутые льдины, Стоит гряда воздушных облаков. Другое зданье. Пышные гардины. Полураскрыт гранатовый альков. Там женщина застыла в страстной муке, И грудь ее – как белый пух снегов. Откинуты изогнутые руки, Как будто милый жмется к ней во сне, И сладко ей, и страшно ей разлуки. А тот, кто снится, тут же в стороне, Он тоже услажден своей любовью, Но страшен он в глядящей тишине. К ее груди прильнув, как к изголовью, Он спит, блаженством страсти утомлен, И рот его окрашен алой кровью. Кто более из них двоих влюблен? Один во сне увидел наслажденье, Другой украл его – и усыплен. И оба не предвидят пробужденья. В лазури чуть бледнеют янтари. Луна огромна в далях нисхожденья. Еще не вспыхнул первый луч зари. Завершена вторая часть картины. Вампир не знал, что всех их будет три. На небесах, как тающие льдины, Бегут толпы разъятых облаков, У окон бьются нити паутины. Но окна сперты тяжестью оков, Бесстыдный день царит в покоях зданья, И весь горит гранатовый альков. Охвачена порывом трепетанья, Та, чья мечта была роскошный пир, Проснулась для безмерного страданья. Ее любил, ее ласкал – вампир. А он, согбенный, с жадными губами, Какой он новый вдруг увидел мир! Обманутый пленительными снами, Он не успел исчезнуть в должный миг, Чтоб ждать, до срока, тенью меж тенями. Заснувший дух проснулся как старик. Отчаяньем захваченный мгновенным, Не в силах удержать он резкий крик. Он жить хотел вовеки неизменным, И вдруг утратил силу прежних чар, И вдруг себя навек увидел пленным, — Увидев яркий солнечный пожар!

Города молчанья

В одной из стран, где нет ни дня, ни ночи, Где ночь и день смешались навсегда, Где миг длинней, но век существ короче. Там небо – как вечерняя вода, Безжизненно, воздушно, безучастно, В стране, где спят немые города. Там все в своих отдельностях согласно, Глухие башни дремлют в вышине, И тени – люди движутся безгласно. Там все живут и чувствуют во сне, Стоят, сидят с закрытыми глазами, Проходят в беспредельной тишине. Узоры крыш немыми голосами О чем-то позабытом говорят, Роса мерцает бледными слезами. Седые травы блеском их горят, И темные деревья, холодея, Раскинулись в неумолимый ряд. От города до города, желтея, Идут пути, и стройные стволы Стоят, как бы простором их владея. Все сковано в застывшем царстве мглы, Печальной сказкой выстроились зданья, Как западни – их темные углы. В стране, где спят восторги и страданья, Бывает праздник жертвы раз в году, Без слов, как здесь вне слова все мечтанья. Чтоб отвратить жестокую беду, Чтобы отвергнуть ужас пробужденья, Чтоб быть, как прежде, в мертвенном чаду. На ровном поле, где сошлись владенья Различно-спящих мирных городов, Растут толпою люди-привиденья. Они встают безбрежностью голов, С поникшими, как травы, волосами, И мысленный как будто слышат зов. Они глядят – закрытыми глазами, Сквозь тонкую преграду бледных век Ждет избранный немыми голосами. И вот выходит демон-человек, Взмахнул над изумленным глыбой стали, И голову безгласную отсек. И тени головами закачали Семь темных духов к трупу подошли, И кровь его в кадильницы собрали. И вдоль путей, лоснящихся в пыли, Забывшие о пытке яркой боли, Виденья сонмы дымных свеч зажгли. Семь темных духов ходят в темном поле, Кадильницами черными кропят, Во имя снов, молчанья, и неволи. Деревья смотрят, выстроившись в ряд, На целый год закляты сновиденья, Вкруг жертвы их – светильники горят. Потухли Отдалилось пробужденье. Свои глаза сомкнувши навсегда, Проходят молча люди-привиденья. В стране, где спят немые города.

Осужденные

Он каждый день приходит к нам в тюрьму, В тот час, когда, достигнув до зенита, Ликует Солнце, предвкушая тьму. В его глазах вопросов столько слито, Что, в них взглянув, невольно мы дрожим, И помним то, что было позабыто. Он смотрит как печальный серафим, Он говорит бескровными устами, И мы как осужденные пред ним. Он говорит: «Вы были в стройном храме, Там сонмы ликов пели в светлой мгле, И в окнах Солнце искрилось над вами. Вы были как в спокойном корабле, Который тихо плыл к стране родимой, Зачем же изменили вы земле? Разрушив храм, в тоске неукротимой, Меняя направленье корабля, Вы плыли, плыли к точке еле зримой, — Как буравом равнину вод сверля, Но глубь, сверкнув, росла водоворотом, И точка не вставала как земля. Все к новым бедам, поискам, заботам Она вела вас беглым огоньком, И смерть была за каждым поворотом. Ваш ум жестоким был для вас врагом, Он вас завлек в безмерные пустыни, Где всюду только пропасти кругом. Вот почему вы прокляты отныне, Среди высоких плотных этих стен, С душою, полной мрака и гордыни. Века веков продлится этот плен. Припомните, как вы в тюрьму попали, Искатели великих перемен». И мы, как раздробленные скрижали, Свой смысл утратив, бледные, в пыли, Пред ним скорбим, и нет конца печали. Он снова речь ведет, – как бы вдали, Хотя пред нами взор его блестящий, В котором все созвездья свет зажгли. Он говорит: «Вы помните, вес чаще Вам скучно становилось между вод, И смутно от дороги предстоящей. Но раз попали вы в водоворот, Вам нужно было все вперед стремиться, И так свершать круги из года в год. О, мука в беспредельности кружиться, Кончать, чтоб вновь к началу приходить, Желать, и никогда не насытиться! Все ж в самой жажде вам была хоть нить, Был хоть намек на сладость обладанья, Любовь была в желании любить. Но в повтореньи гаснут все мечтанья, И как ни жди, но, если тщетно ждешь, Есть роковой предел для ожиданья. Искать светил, и видеть только ложь, Носить в душе роскошный мир созвучий, И знать, что в яви к ним не подойдешь. У вас в душе свинцом нависли тучи, И стал ваш лозунг – Больше Никогда, И даль закрылась пеною летучей. «Куда ни глянешь – зыбкая вода, Куда ни ступишь – скрытое теченье, Вот почему вы мертвы навсегда». И вспомнив наши прежние мученья, Мы ждем, чтоб наш казнитель и судья Дал внешнее для них обозначенье. Он говорит: «В пустынях бытия Вы были – ум до времени усталый, Не до конца лукавая змея. И демоны вас бросили на скалы, И ввергли вас в высокую тюрьму, Где только кровь как мак блистает алый, — А все другое слито в полутьму, Где, скукою объяты равнодушной, Вы молитесь убийству одному. Молитесь же!» И наш палач воздушный, Вдруг изменяя свой небесный вид, Встает как Дьявол, бледный и бездушный, — Того, другого между нас разит, Лишь манием руки, лишь острым взглядом, И алый мак цветет, горит, грозит. И мы, на миг живые – с трупом рядом, Дрожим, сознав, что мы осуждены, За то, что бросив Рай с безгрешным садом, Змеиные не полюбили сны.

Черный и белый

Шумящий день умчался к дням отшедшим. И снова ночь. Который в мире раз? Не думай – или станешь сумасшедшим. Я твой опять, я твой, полночный час. О таинствах мы сговорились оба, И нет того, кто б мог расторгнуть нас. Подвластный дух, восстань скорей из гроба, Раскрыв ресницы, снова их смежи, Забудь, что нас разъединяла злоба. Сплетенье страсти, замыслов, и лжи, Покорное и хитрое созданье, Скорей мне праздник чувства покажи. О, что за боль в минуте ожиданья! О, что за блеск в расширенных зрачках! Ко мне! Скорее! Ждут мои мечтанья! И вот на запредельных берегах Зажглись влиянья черной благодати, И ты со мной, мой блеск, мой сон, мой страх. Ты, incubus таинственных зачатий, Ты, succubus, меняющий свой лик, Ты, первый звук в моем глухом набате. Подай мне краски, верный мой двойник. Вот так. Зажжем теперь большие свечи. Побудь со мной. Диктуй свой тайный крик. Ты наклоняешь девственные плечи. Что ж написать? Ты говоришь: весну. Весенний день и радость первой встречи. Да, любят все. Любили в старину. Наложим краски зелени победной, Изобразим расцвет и тишину. Но зелень трав глядит насмешкой бледной. В ночных лучах скелетствует весна, И закисью цветы мерцают медной. Во все оттенки вторглась желтизна, Могильной сказкой смотрит сон мгновенья, Он – бледный труп, и бледный труп – она. Но не в любви единой откровенье, Изобразим убийство и мечту, Багряность маков, алый блеск забвенья. Захватим сновиденья налету, Замкнем их в наши белые полотна, Войну как сон, и сон как красоту. Но красный цвет нам служит неохотно, Встают цветы, красивые на вид, Ложатся трупы, так правдиво-плотно, — Но вспыхнет день, и нас разоблачит, Осенний желтоцвет вольется в алость И прочь жизнеподобие умчит. На всем мелькнет убогая усталость, В оттенках – полуглупый смех шута, В движеньях – неумелость, запоздалость. Во всем нам изменяет красота, Везде мы попадаем в паутину, Мы поздние, в чьем сердце – пустота. Отбросим же фальшивую картину, Неверны мы друг другу навсегда, Как в разореньи слуги господину. Мой succubus, что ж делать нам тогда? Теперь-то и подвластны нам стихии, Земля, огонь, и воздух, и вода. Мы поняли запреты роковые, Так вступим в царство верных двух тонов. Нам черный с белым – вестники живые. И днем и ночью – в них правдивость снов, В одном всех красок скрытое убранство, В другом – вся отрешенность от цветов. Как странно их немое постоянство, Как рвутся черно-белые цветы, Отсюда – в междузвездное пространство. Там дышит идеальность черноты, Здесь – втайне – -блеск оттенков беспредельных, И слышен гимн двух гениев мечты: «Как жадным душам двух врагов смертельных, Как любящим, в чьем сердце глубина, Как бешенству двух линий параллельных, — «Для встречи бесконечность нам нужна».

Вечерний час

Волшебный час вечерней тишины, Исполненный невидимых внушений, В моей душе расцвечивает сны. В вечерних водах много отражений, В них дышит Солнце, ветви, облака, Немые знаки зреющих решений. А между тем широкая река Стремит вперед свободное теченье, Своею скрытой жизнью глубока. Минувшие незнанья и мученья Мерцают бледнолицею толпой, И я к ним полон странного влеченья. Мне снится сумрак бледно-голубой, Мне снятся дни невинности воздушной, Когда я не был – для других – судьбой. Теперь, толпою властвуя послушной, Я для нее – палач и божество, Картинность дум – в их смене равнодушной. Но не всегда для сердца моего Был так отвратен образ человека, Не вечно сердце было так мертво. Мыслитель, соблазнитель, и калека, Я более не полюблю людей, Хотя бы прожил век Мельхиседека. О, светлый май, с блаженством без страстей! О, ландыши, с их свежестью истомной! О, воздух утра, воздух-чародей! Усадьба. Сад с беседкою укромной. Безгрешные деревья и цветы. Луна весны в лазури полутемной. Все памятно. Но Гений Красоты С Колдуньей Знанья, страшные два духа, Закляли сон младенческой мечты. Колдунья Знанья, жадная старуха, Дух Красоты, неуловимый змей, Шептали что-то вкрадчиво и глухо. И проклял я невинность первых дней, И проходя уклонными путями, Вкусил всего, чтоб все постичь ясней. Миры, века – насыщены страстями. Ты хочешь быть бессмертным, мировым? Промчись, как гром, с пожаром и с дождями. Восторжествуй над мертвым и живым, Люби себя – бездонно, ненасытно, Пусть будет символ твой – огонь и дым. В борьбе стихий содружество их слитно, Соедини их двойственность в себе, И будет тень твоя в веках гранитна. Поняв Судьбу, я равен стал Судьбе, В моей душе равны лучи и тени, И я молюсь – покою и борьбе. Но все ж балкон и ветхие ступени Милее мне, чем пышность гордых снов, И я миры отдам за куст сирени. Порой-порой! весь мир так свеж и нов, И все влечет, все близко без изъятья, И свист стрижей, и звон колоколов, Покой могил, незримые зачатья, Печальный свет слабеющих лучей, Правдивость слов молитвы и проклятья, — О, все поет и блещет как ручей, И сладко знать, что ты как звон мгновенья, Что ты живешь, но ты ничей, ничей Объятый безызмерностью забвенья, Ты святость и преступность победил, В блаженстве мирового единенья. Туман лугов, как тихий дым кадил, Встает хвалой гармонии безбрежной, И смыслы слов ясней в словах светил Какой восторг – вернуться к грусти нежной, Скорбеть, как полусломанный цветок, В сознании печали безнадежной. Я счастлив, грустен, светел, одинок, Я тень в воде, отброшенная ивой, Я целен весь, иным я быть не мог. Не так ли предок мои вольнолюбивый, Ниспавший светоч ангельских систем, Проникся вдруг печальностью красивой, — Когда, войдя лукавостью в Эдем, Он поразился блеском мирозданья, И замер, светел, холоден, и нем. О, свет вечерний! Позднее страданье!

Камень скал

Как выступы седых прибрежных скал Источены повторногтью прилива, Что столько раз враждебно набегал, — В моей душе, где было все красиво, Изменены заветные черты, В ней многое как бы ответно криво. Из царства вневременной темноты К нам рвутся извращенные мечтанья, Во всем величьи дикой наготы. Побыть в стихийной вспышке возрастанья, Глядеть, как пенно высится вода, Понять, что хаос – утро мирозданья! Быть может, не вернется никогда Вот эта радость дум о необычном, Хоть ропот волн о них поет всегда. И сладко встать высоко над привычным, Соделаться – велением Судьбы — К своей судьбе стихийно-безразличным. Но что мы можем, бледные рабы! Набег страстей шатнулся, отступает, Как войско, вняв отбойный зов трубы. Волна, достигши высшего, вскипает, Меняет цвет зелено-голубой, Ломается, блестит, и погибает. Отпрянул неустойчивый прибой; Бежит назад в безбрежные пустыни, Чтоб в новый миг затеять новый бой. И так же ветер, с первых дней доныне Таящийся в горах с их влажной тьмой, На краткий миг бросает их твердыни, — Промчит грозу равниною немой, Случайно изумит людей циклоном, И вновь спешит, к ущельям гор, домой. А я иным покорствую законам, По воле изменяться мне нельзя, Я камень скал, с их вынужденным стоном. Во мне блуждают отклики, скользя, Недвижно я меняюсь, еле зримо, А если двинусь – гибелью грозя. Бледнеет все, бежит неудержимо, Измены дней отпечатлели след, Все тени мира здесь проходят мимо, Но в смене волн для камня счастья нет.

Освобождение

Закрыв глаза, я слушаю безгласно, Как гаснет шум смолкающего дня, В моей душе торжественно и ясно. Последний свет закатного огня, В окно входя цветною полосою, Ласкательно баюкает меня. Опустошенный творческой грозою, Блаженно стынет нежащийся дух, Как стебли трав, забытые косою, Я весь преображаюсь в чуткий слух, И внемлю чье-то дальнее рыданье, И близкое ко мне жужжанье мух. Я замер в сладкой дреме ожиданья, Вот-вот кругом сольется все в одно, Я в музыке всемирного мечтанья. Все то, что во Вселенной рождено, Куда-то в пропасть мчится по уклонам, Как мертвый камень падает на дно. Один – светло смеясь, другой – со стоном, Все падают, как звуки с тонких струн, И мир объят красиво скорбным звоном. Я вижу много дальних снежных лун, Я вижу изумрудные планеты, По их морям не пенится бурун. На них иные призраки и светы. И я в безмолвном счастьи сознаю, Что для меня не все созвучья спеты. Я радуюсь иному бытию, Гармонию планет воспринимаю, И сам – в дворце души своей – пою. Просторам звезд ни грани нет, ни краю. Пространства звонов полны торжеством, И, все поняв, я смыслы их впиваю. Исходный луч в сплетеньи мировом, Мой разум слит с безбрежностью блаженства, Поющего о мертвом и живом. Да будут пытки! В этом совершенство. Да будет боль стремлений без конца! От рабства мглы – до яркого главенства! Мы звенья вкруг созвездного кольца, Прогалины среди ветвей сплетенных, Мы светотень разумного лица. Лучами наших снов освобожденных Мы тянемся к безмерной Красоте В морях сознанья, звонких и бездонных. Мы каждый миг – и те же и не те, Великая расторгнута завеса, Мы быстро мчимся к сказочной черте, — Как наши звезды к звездам Геркулеса.

Только любовь

Семицветник

Эта книга возникла на берегу Балтийского моря, в Мерреклюле, в летние дни и ночи 1903-го года. Появляется вновь без изменений в тексте. Да живут созвучья Янтарного моря.

Цветные ткани

Гимн Солнцу

Жизни податель, Светлый создатель, Солнце, тебя я пою! Пусть хоть несчастной Сделай, но страстной, Жаркой и властной Душу мою! Жизни податель, Бог и Создатель, Страшный сжигающий Свет! Дай мне – на пире Звуком быть в лире, — Лучшею в Мире Счастия нет!

О, как, должно быть, было это Утро Единственно в величии своем, Когда в рубинах, в неге перламутра, Зажглось ты первым творческим лучом. Над Хаосом, где каждая возможность Предчувствовала первый свой расцвет, Во всем была живая полносложность, Все было «Да», не возникало «Нет». В ликующем и пьяном Океане Тьмы тем очей глубоких ты зажгло, И не было нигде для счастья грани, Любились все, так жадно и светло. Действительность была равна с мечтою, И так же близь была светла, как даль. Чтоб песни трепетали красотою, Не надо было в них влагать печаль. Все было многолико и едино, Все нежило и чаровало взгляд, Когда из перламутра и рубина В то Утро ты соткало свой наряд. Потом, вспоив столетья, миллионы Горячих, огнецветных, страстных дней, Ты жизнь вело чрез выси и уклоны, Но в каждый взор вливало блеск огней. И много раз лик Мира изменялся, И много протекло могучих рек, Но громко голос Солнца раздавался, И песню крови слышал человек. «О, дети Солнца, как они прекрасны!» — Тот возглас перешел из уст в уста. В те дни лобзанья вечно были страстны, В лице красива каждая черта. То в Мексике, где в таинствах жестоких Цвели так страшно красные цветы, — То в Индии, где в душах светлооких Сложился блеск ума и красоты, — То там, где Апис, весь согретый кровью, Склонив чело, на нем являл звезду, И, с ним любя бесстрашною любовью, Лобзались люди в храмах, как в бреду, — То между снов пластической Эллады, Где Дионис царил и Аполлон, — Везде ты лило блеск в людские взгляды, И разум Мира в Солнце был влюблен. Как не любить светило золотое, Надежду запредельную Земли. О, вечное, высокое, святое, Созвучью нежных строк моих внемли!

Я все в тебе люблю Ты нам даешь цветы, Гвоздики алые, и губы роз, и маки, Из безразличья темноты Выводишь Мир, томившийся во мраке, К красивой цельности отдельной красоты, И в слитном Хаосе являются черты, Во мгле, что пред тобой, вдруг дрогнув, подается, Встают они и мы, глядят – и я и ты, Растет, поет, сверкает, и смеется, Ликует празднично все то, В чем луч горячей крови бьется, Что ночью было как ничто. Без Солнца были бы мы темными рабами, Вне понимания, что есть лучистый день, Но самоцветными камнями Теперь мечты горят, нам зримы свет и тень. Без Солнца облака – тяжелые, густые, Недвижно-мрачные, как тягостный утес, Но только ты взойдешь, – воздушно-золотые, Они воздушней детских грез, Нежней, чем мысли молодые. Ты не взойдешь еще, а Мир уже поет, Над соснами гудит звенящий ветер Мая, И влагой синею поишь ты небосвод, Всю мглу Безбрежности лучами обнимая. И вот твой яркий диск на Небеса взошел, Превыше вечных гор, горишь ты над богами, И люди Солнце пьют, ты льешь вино струями, Но страшно ты для глаз, привыкших видеть дол, На Солнце лишь глядит орел, Когда летит над облаками Но, не глядя на лик, что ослепляет всех, Мы чувствуем тебя в громах, в немой былинке, — Когда, желанный нам, услышим звонкий смех, Когда увидим луч, средь чащи, на тропинке. Мы чувствуем тебя в реке полночных звезд, И в глыбах темных туч, разорванных грозою, Когда меж них горит, манящей полосою, Воздушный семицветный мост. Тебя мы чувствуем во всем, в чем блеск алмазный, В чем свет коралловый, жемчужный иль иной Без Солнца наша жизнь была б однообразной, Теперь же мы живем мечтою вечноразной, Но более всего ласкаешь ты – весной

Свежей весной Все озаряющее, Нас опьяняющее Цветом, лучом, новизной, — Слабые стебли для жизни прямой укрепляющее, — Ты, пребывающее С ним, неизвестным, с тобою, любовь, и со мной! Ты теплое в радостно-грустном Апреле, Когда на заре Играют свирели, Горячее в летней поре, В палящем Июле, Родящем зернистый и сочный прилив В колосьях желтеющих нив, Что в свете лучей утонули. Ты жгучее в Африке, свет твой горит Смертельно, в час полдня, вблизи Пирамид, И в зыбях песчаных Сахары. Ты страшное в нашей России лесной, Когда, воспринявши палящий твой зной, Рокочут лесные пожары Ты в отблесках мертвых, в пределах тех стран, Где белою смертью одет Океан, Что люди зовут Ледовитым, — Где стелются версты и версты воды И вечно звенят и ломаются льды, Белея под ветром сердитым В Норвегии бледной – полночное ты, Сияньем полярным глядишь с высоты, Горишь в сочетаньях нежданных. Ты тусклое там, где взрастают лишь мхи, Цепляются в тундрах, глядят как грехи, В краях для тебя нежеланных. Но Солнцу и в тундрах предельности нет, Они получают зловещий твой свет, И, если есть черные страны, Где люди в бреду и в виденьях весь год, Там день есть меж днями, когда небосвод Миг правды дает за обманы, И тот, кто томился весь год без лучей, В миг правды богаче избранников дней.

1-47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61-138

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Полное собрание стихотворений

Бальмонт Константин Дмитриевич

Шрифт: