Полное собрание стихотворений, Бальмонт Константин Дмитриевич (Гридинский)

Полное собрание стихотворений

на обложку

Бальмонт Константин Дмитриевич

Шрифт:

Зыби глубинные

Знак: горный хрусталь

Солнечный свет, проходя через горный хрусталь, зажигает огонь, который издрев ле зовется священным огнем.

Орфей

Между огнем и водой

Море с Землей говорило: В ком из нас наибольшая сила? Земля отвечала вулканом: Во мне. Но хохот раздался в морской глубине. Земля обожгла все приморские страны, Но в Море подводные вскрылись вулканы, В огне. И в Мексике есть не один Геркуланум, Но свел ли кто счет всем потопленным странам, На дне? Море с Землей говорило: Что же, в ком наибольшая сила? Земля отвечала чуть слышно: Во мне. И цветок в предвечерней расцвел тишине. Море цветка не достало, Но верить в победу земную не стало. И тучку родила морская вода, И в тучке жемчужная светит звезда.

В начале времен

Славянское сказание

В начале времен Везде было только лишь Небо да Море. Лишь дали морские, лишь дали морские, да светлый бездонный вкруг них небосклон. В начале времен Бог плавал в ладье, в бесприютном, в безбрежном просторе, И было повсюду лишь Небо да Море. Ни леса, ни травки, ни гор, ни полей, Ни блеска очей, Мир – без снов, и ничей. Бог плавал, и видит – густая великая пена, Там Кто-то лежит. Тот Кто-то неведомый тайну в себе сторожит, Название тайной мечты – Перемена, Не видно ее никому, В немой сокровенности – действенно-страшная сила, Но Морю и Небу значение пены в то время невидимо было. Бог видит Кого-то, и лодку направил к нему. Неведомый смотрит из пены, как будто бы что заприметил. «Ты кто?» – вопрошает Господь. Причудливо этот безвестный ответил: — «Есть Плоть, надлежащая Духу, и Дух, устремившийся в Плоть. Кто я, расскажу. Но начально Возьми меня в лодку свою». Бог молвил: «Иди». И протяжно затем, и печально, Как будто бы издали голос раздался вступившего с Богом в ладью: — «Я Дьявол». – И молча те двое поплыли, В своей изначальной столь разнствуя силе. Весло, разрезая, дробило струю. Те двое, те двое. Кругом – только Небо да Море, лишь Море да Небо немое. И Дьявол сказал: «Хорошо, если б твердая встала Земля, Чтоб было нам где отдохнуть». И веслом шевеля, Бог вымолвил: «Будет. На дно опустись ты морское, Пригоршню песку набери там во имя мое, Сюда принеси, это будет Земля, Бытие». Так сказал, и умолк в совершенном покое. А Дьявол спустился до дна, И в Море глубоком, Сверкнувши в низинах тревожным возжаждавшим оком, Две горсти песку он собрал, но во имя свое, Сатана. Он выплыл ликуя, играя, Взглянул – ни песчинки в руке, Взглянул, подивился – свод Неба пред этим сиял и синел вдалеке, Теперь – отодвинулась вдвое и втрое над ним высота голубая. Он снова к низинам нырнул. Впервые на Море был бешеный гул, И Небо содвинулось, дальше еще отступая, Как будто хотело сокрыться в бездонностях, прочь. Приблизилась первая Ночь. Вот Дьявол опять показался. Шумней он дышал и свободней. В руке золотилися зерна песку, Из бездны взнесенные ввысь, во имя десницы Господней. Из каждой песчинки – Земли создалось по куску. И было Земли ровно столько, как нужно, Чтоб рядом улечься обоим им дружно. Легли. К Востоку один, и на Запад другой. Несчетные звезды возникли вдали, Над бездной морской, Жемчужно. Был странен, нежданен во влажностях гул. Бог спал, но не Дьявол. Бог крепко заснул. И стал его Темный толкать потихоньку, Толкать полегоньку, Чтоб в Море упал он, чтоб в Бездне Господь потонул. Толкнет – а Земля на Востоке все шире, На Запад толкнет – удлинилась Земля, На Юг и на Север – мелькнули поля, Все ярче созвездья в раздвинутом Мире, Все шире на Море ночная Земля. Все больше, грознее. Гудят водопады. Чернеют провалы разорванных гор. Где ж Бог? Он меж звезд, там, где звезд мириады! И враг ему Дьявол с тех пор.

Глубинная книга

Восходила от Востока туча сильная, гремучая, Туча грозная, великая, как жизнь людская – длинная, Выпадала вместе с громом Книга Праотцев могучая, Книга-Исповедь Глубинная, Тучей брошенная к нам, Растянулась, распростерлась по равнинам, по горам. Долины та Книга будет – описать ее нельзя, Поперечина – померяй, истомит тебя стезя, Буквы, строки – чащи – леса, расцвеченные кусты, Эта Книга – из глубинной беспричинной высоты. К этой Книге ко божественной, В день великий, в час торжественный, Соходились сорок мудрых и царей, Сорок мудрых, и несчетность разномыслящих людей. Царь Всеслав до этой Книги доступается, С ним ведун-певец подходит Светловзор, Перед ними эта книга разгибается, И глубинное писанье рассвечается, Но не полно означается узор. Велика та Книга – взять так не поднять ее, А хотя бы и поднять – так не сдержать ее, А ходить по ней – не выходить картинную, А читать ее прочесть ли тьму глубинную. Но ведун подходит к Книге, Светловзор, И подходит царь Всеслав, всепобедительный, Дух у них, как и у всех, в телесный скрыт цветной убор, Но другим всем не в пример горит в них свет нездешний, длительный. Царь Славянский вопрошает, отвечает Светловзор. «Отчего у нас зачался белый вольный свет, Но доселе, в долги годы, в людях света нет? Отчего у нас горит Солнце красное? Месяц светел серебрит Небо ясное? Отчею сияют ночью звезды дружные, А при звездах все ж глубоки ночи темные? Зори утренни, вечерние – жемчужные? Дробен дождик, ветры буйные – бездомные? Отчего у пас ум-разум, помышления? Мир-народ, как Море, сумрачный всегда? Отчего всей нашей жизни есть кружение? Наши кости, наше тело, кровь-руда?» И ведун со взором светлым тяжело дышал, Перед Книгою Глубинной он ответ царю держал. «Белый свет у нас зачался от хотенья Божества, От великого всемирного Воления. Люди ж темны оттого, что воля света в них мертва, Не хотят в душе расслышать вечность пения. Солнце красное – от Божьего пресветлого лица, Месяц светел – от Божественной серебряной мечты, Звезды частые – от риз его, что блещут без конца, Ночи темные – от Божьих дум, от Божьей темноты Зори утренни, вечерние – от Божьих жгучих глаз, Дробен дождик – от великих, от повторных слез его, Буйны ветры оттого, что есть у Бога вещий час, Неизбежный час великого скитанья для него. Разум наш и помышленья – от высоких облаков, Мир-народ – от тени Бога, светотень живет всегда, Нет конца и нет начала – оттого наш круг веков, Камень, Море – наши кости, наше тело, кровь-руда». И Всеслав, желаньем властвовать и знать всегда томим, Светловзора вопрошал еще, была беседа длинная Книгу Бездны, в чьи листы мы каждый день и час глядим, Он сполна хотел прочесть, забыл, что Бездна — внепричинная, И на вечность, на одну из многих вечностей, пред ним. Заперлась, хотя и светит, Книга-Исповедь Глубинная.

Море всех морей

К литургии шел сильный царь Волот, Все прослушал он, во дворец идет. Но вопрос в душе не один горит. Говорит с ним царь, мудрый царь Давид. «Ты уж спрашивай, сильный царь Волот, На любой вопрос ум ответ найдет». И беседа шла от царя к царю. Так приводит ночь для людей зарю. — «Где начало дней? Где всех дней конец? Городам какой город есть отец? Кое древо – мать всем древам земным? Кою травам мать мы определим? И какой старшой камень меж камней? Птица между птиц? Зверь между зверей? Рыба между рыб? Озеро озер? Море всех морей? Всех степей простор?» Так-то вопрошал сильный царь Волот, Мудрый царь Давид речь в ответ ведет. — «Где начало дней, там и дней конец, Их связал в одно вышний наш Отец. Свет идет во тьму, тьма ведет во свет, Большее понять – разума в нас нет. Город городов – строится в умах, Радость в нем – свеча, свет во всех домах, Там сады для всех, все цветы есть в нем, Водоемы бьют, с башней каждый дом. Кипарис есть мать всем древам земным, Кипарис родит благовонный дым, В час, как дух у нас посвящен мольбам, Фимиам его дышит в храмах нам. А всем травам мать есть плакун-трава, Потому что грусть в ней всегда жива, И приходит год, и уходит год, А в плакун-траве все слеза цветет. Камень камням всем – огневой рубин, В нем святая кровь, в нем пожар глубин, Перед тем как новь распахать для нас, Нужно сжечь леса в самый жаркий час. Птица птицам всем есть морской Стратим, Взор его – огонь, а перо – как дым, Он крылом своим обнимает мир, Всех живых зовет на всемирный пир. Зверь зверей земных есть единорог, На скрещенья он всех земных дорог, И куда нейди, все придешь к нему, И узнаешь свет, миновавши тьму. Рыба между рыб кит есть исполин, Возлюбивший ночь и испод глубин, Двух сынов родил исполинский кит, И на них на трех весь наш мир стоит. Озеро – отец всех земных озер — Есть зеркальный круг между снежных гор, Кто на высь взойдет, глянет в тот затон, Весь увидит мир как единый сон. Степь степей земных, Море всех морей — В помыслах людских, в сердце у людей, Кто в зеркальный круг заглянул в мечте, Вечно он в степи, в Море, в Красоте».

Видение царя Волота

Был велик тот день, и светла заря, Как сошлись у нас сорок два царя. Всех могуче был светлый царь Волот, А вторым за ним царь Давид идет. И сказал Волот: «ОН цари людей! Что вам виделось в темноте ночей? Вы поведайте, чем ваш сон живет?» — Но молчат цари И рече Волот: — «А мне снилося, и таков мой сон. Будто свет горит нам со всех сторон, От Востока встал, и зажег весну, Светорусскую озарил страну. И с полуденной стороны, светло, Древо-золото до Небес взошло, А на дереве кречет-бел сидит, А в ногах ею позвонок звенит Кто из вас, цари, изъяснит мне сон?» — И сказал Давид, был он царь учен: — «Государь ты наш, первый царь Волот, Сон твой сбудется, сон твой жизни ждет. Солнца красный свет, алый луч весны — То начальный Град для родной страны. Светорусская эозгорит земля, Кровью вскормятся все луга-поля. Как восточные облака горят, Городам земным вспыхнет первый Град, Светорусский Град, где не будет тьмы, Где блеснут сердца, возгорят умы, Древо-золото – тех умов оплот, Тех сердец расцвет, что светло цветет. Кречет-бел на нем – белизна души, Позвонок всем нам говорит. Спеши, Поспешите все, всех зовет тот звон, В нас да сбудется златоцветный сон». — И задумались сорок два царя, И раскинулась широко заря, И светло горит первый царь Волот, И во все края жаркий свет идет.

Три неба

Три Неба ведали прапрадеды мои, Индийцы, слившие лукавый ум Змеи С великой кротостью в превратном бытии. И Небо первое сияет белизной, Второе – синею недвижною волной, А третье – золотом, бессмертьем, глубиной. По Небу первому проходят облака, По Небу синему в моря идут века, Даль Неба вечного для слова высока. Мы млеком облачным питаем детский глаз, Лазурь застывшая усталых нежит нас, А свет бессмертия целует в смертный час. И если золото бездонной высоты Неописуемо в словах людской мечты, Все ж сердцу ведомо, что там цветут цветы. Асватта-дерево, основа всех миров, Растет развесисто, не ведая ветров, Кругом Вселенная – один безмерный ров. С Асватты капает амрита, свежий мед, В зеленых вечностях целебность трав цветет, И солнца новые здесь зачинают ход. Две птицы вещие сидят вверху всегда, Одна из них клюет румяный цвет плода. Другую разглядеть нельзя нам. Никогда.

Чернобыль

Шел наймит в степи широкой, Видит чудо: Стая змей Собралась, свилась, как лента, как дракон зеленоокий, В круг сложилась океанский переливчатых огней, В средоточьи, на свирели, колдовал им чародей. И наймит, поверя чуду, что свершалося воочью, Подошел к свирели звонкой, к змеевому средоточью, К чаровавшему, в безбрежном, степь и воздух, колдуну. Змеи искрились, свивались, Звуки флейты раздавались, Цепи дня позабывались, Сон слагался, утончая длинно-светлую струну. И наймит, хотя был темным, И несведущим в вещах, Увидал себя в огромном Море, Море всеедином, слившем день и ночь в волнах. И наймиту чудно стало, Умножались чудеса. Степь сияньем изумрудным говорила, гул рождала, И от травки к каждой травке возникали голоса. И одна из трав шептала, как быть вольным от болести, И другая говорила, как всегда быть молодым, Как любить и быть любимым, как избегнуть лютой мести, И еще, еще, и много, возникали тайновести, И всходил как будто к Небу изумрудно-светлый дым. В скудном сердце у наймита Было радостно-легко. Океанское раздолье было счастием повито, И певучий звук свирели разносился далеко. Так бы вечно продолжалось, счастье видится воочью Подходящим в звуках песни к змеевому средоточью, Да на грех наймит склонился, вырвал стебель чернобыль, Приложил к губам тот стебель – и внезапно все сокрылось, И наймит лишь степь увидел – лишь в степи пред ним крутилась, И, кружася, уносилась та же, та же, та же пыль.

Наваждение

Владимирское предание

Жил старик со старухой, и был у них сын, Но мать прокляла его в чреве. Дьявол часто бывает над нашею волей сполна властелин, А женщина, сына проклявшая, Силу слова не знавшая, Часто бывала в слепящем сознание гневе. Если Дьявол попутал, лишь Бог тут поможет один. Сын все же у этой безумной родился, Вырос большой, и женился. Но он не был как все, в дни когда он был мал. Правда, шутил он, играл, веселился, Но минутами слишком задумчив бывал. Он не был как все, в день когда он женился. Правда, весь светлый он был под венцом, Но что-то в нем есть нелюдское – мать говорила с отцом. И точно, жену он любил, с ней он спал, Ласково с ней говорил, Да, любил, И любился, Только по свадьбе-то вскорости вдруг он без вести пропал. Искали его, и молебны служили, Нет его, словно он в воду упал. Дни миновали, и месяцы смену времен сторожили, Меняли одежду лесов и долин. Где он? Нечистой-то ведомо силе. И если Дьявол попутал, тут Бог лишь поможет один. В дремучем лесу стояла сторожка. Зашел ночевать туда нищий старик, Чтоб в лачуге пустой отдохнуть хоть немножко, Хоть на час, хоть на миг. Лег он на печку. Вдруг конский послышался топот. Ближе. Вот кто-то слезает с коня. В сторожку вошел. Помолился. И слышится жалостный шепот: «Бог суди мою матушку – прокляла до рожденья меня!» Удаляется. Утром нищий в деревню пришел, к старику со старухой на двор. «Уж не ваш ли сынок», – говорит, – «объявляется?» И старик собрался на дозор, На разведку он в лес отправляется. За печкой, в сторожке, он спрятался, ждет. Снова неведомый кто-то в сторожку идет. Молится. Сетует. Молится. Шепчет. Дрожит, как виденье. «Бог суди мою мать, что меня прокляла до рожденья!» Сына старик узнает. Выскочил он. «Уж теперь от тебя не отстану! Насилу тебя. я нашел. Мой сынок! Ах, сынок!» — говорит. Странный у сына безмолвного вид. Молча глядит на отца. Ждет. «Ну, пойдем». И выходят навстречу туману, Теплому, зимнему, первому в зимней ночи пред весной. Сын говорит: «Ты пришел? Так за мной!» Сел на коня, и поехал куда-то. И тем же отец поспешает путем. Прорубь пред ними, он в прорубь с конем, Так и пропал, без возврата. Там, где-то там, в глубине. Старик постоял-постоял возле проруби, тускло мерцавшей при мартовской желтой Луне. Домой воротился. Говорит помертвевшей жене: «Сына сыскал я, да выручить трудно, наш сын подо льдом очутился. Живет он в воде, между льдин. Что нам поделать? Раз Дьявол попутал, тут Бог лишь поможет один». Ночь наступила другая. В полночь, в лесную сторожку старуха, вздыхая, пошла. Вьюга свистела в лесу, не смолкая, Вьюга была и сердита и зла, Плакалась, точно у ней – и у ней – есть на сердце кручина. Спряталась мать, поджидает, – увидит ли сына. Снова и снова. Сошел он с коня. Снова и снова молился с тоскою. «Мать, почему ж прокляла ты меня?» Снова копыто, подковой звеня, Мерно стучит над замерзшей рекою. Искрятся блестки на льду. «Так Ты пришла Так иди же за мною» «Сын мой, иду!» Прорубь страшна Конь со всадником скрылся. Мартовский месяц в высотах светился. Мать содрогнулась над прорубью. Стынет Горит как в бреду. «Сын мой, иду!» Но какою-то силой Словно отброшена, вьюжной дорогою к дому идет. Месяц зловещий над влажной разъятой могилой Золотом матовым красит студености вод. Призрак! Какую-то душу когда-то с любовью ты назвал здесь милой! Третья приблизилась полночь Кто третий к сторожке идет? Мать ли опять? Или, может, какая старуха cвятaя? Старый ли снова отец? Нет, наконец, Это жена молодая. Раньше пошла бы – не смела, ждала Старших, черед соблюдая. Ночь молчала, светла, С Месяцем порванным, словно глядящим, Вниз, к этим снежно-белеющим чащам. Топот О, топот! Весь мир пробужден Этой звенящей подковой! Он! Неужели же он! «Милый! Желанный! Мой прежний! Мой новый!» «Милая, ты?» – «Я, желанный!» – «За мной!» «Всюду!» – «Так в прорубь». – «Конечно, родной! В рай или в ад, но с тобою. О, не с чужими людьми!» Падай же в воду, а крест свой сними» Месяц был весь золотой над пустыней Небес голубою. В бездне глубокой, в подводном дворце, очутились и муж и жена. Прорубь высоко-высоко сияет, как будто венец. И душе поневоле. Жутко и сладко. На льдяном престоле Светлый пред ними сидит Сатана. Призраки возле различные светятся зыбкой и бледной толпою. «Кто здесь с тобою?» «Любовь Мой закон». «Если закон, так изыди с ним вон. Нам нарушать невозможно закона». В это мгновение, в музыке звона, В гуле весенних ликующих сил, Льды разломились. Мартовский Месяц победно светил. Милый и милая вместе вверху очутились. Звезды отдельные в небе над ними светились, Словно мерцанья церковных кадил. Веяло теплой весною. Звоны и всплески неслись от расторгнутых льдин. «О, наконец я с тобой!» – «Наконец ты со мною!» Если попутает Дьявол, так Бог лишь поможет один.

Тайна сына и матери

Тайной скрыты все рожденья, Тайной скрыта наша смерть. Бог, спаси от искушенья, И возьми нас после смерти в голубую твердь. Вот, выходит мать из терема, и вся она – кручина, Черным шелком обвила она дитя, родного сына, Положила на кораблик, и пустила на Дунай. «Уплывай, судьба, в безвестность Горе! Дитятко, прощай». Чтобы страшного избегнуть, по волнам дитя пустила, Обливаяся горючими слезами, говорила: — «Ах, ты тихий Дунай, Ты сыночка принимай, Ты кораблик этот новый потихоньку колыхай. А ты, быстрая вода, Будь ему сестрой всегда. А ты, желтый песок, Береги его, как золото не раз ты уберег. Вы, леса, вы не шумите, Мово сына не будите». Плачет мать. И будет плакать. Жаль ребенка своего. Страшный рок ей был предсказан Ускользнет ли от него? Двадцать лет прошло, неполностью. До тихого Дуная За водой вдова из терема выходит молодая. Пристает корабль, на палубе красивый молодец, Он рекой, лесами выхолен, зовут его Донец. «Эй, пригожая вдова, куда идешь ты?» – «За водою». «Любишь ли Донца, скажи мне? Обвенчаешься со мною?» «Я люблю Донца, красив он. Обвенчаюся с Донцом». Вот сидят. Вино и мед тут. Были, были под венцом. То, что тайно, станет явно. Незабвенные есть знаки Горек мед, вино не пьяно. Боль огнем горит во мраке. «Что же это? Как же это? Как же быть на свете нам? Мать, поди и утопися. Я же в лес пойду к зверям». Полно, темные. Постой ге, сердцу больно Нет вины на вас, когда вина невольна. Если страшное вам было суждено, Помолитесь, канет темное на дно. А Дунай течет, до Моря убегая, И Дунаю мать родная – глубь морская. Из морей река по капле собралась, До морей идут все реки в должный час. Ах, Дунай ты, Дунай, Ты меня не потопляй, Плачу я, мое ты горе потихонечку качай. А ты, светлая вода, Будь душе сестрой всегда. А ты, желтый песок, Золотись в свой должный срок. А вы, темные леса, Вы шумите, говорите, ухожу я в Небеса. Всем они открыты нам, Есть скончанье всем путям. Мир, прощай. Ах, Дунай ты, Дунай, тихий плещущий Дунай!

Горе

В воскресенье матушка замуж отдала, В понедельник Горе привязалось к ней. «Ты скажи мне, матушка, как избегнуть зла? Горе привязалося, помоги скорей. Я от Горя спрячуся в темные леса, Там поют привольные птичьи голоса». Горе вслед бежит за ней, Горе говорит: «Лес срублю, тебя найду Чу, как лес шумит». «Ты скажи мне, матушка, мне куда идти? Может, я в полях смогу свой уют найти?» Горе вслед идет за ней, Горе говорит: «Все поля серпом прижну, рожь не защитит». «Ты скажи мне, матушка, где укрыться мне? Я пойду в зеленый луг, он цветет во сне». Горе вслед идет за ней, Горе говорит: «Я скошу зеленый луг, луг изменит вид». «Ты скажи мне, матушка, как развеять тьму? В терем я высок пойду, спрячусь в терему». Горе вслед идет за ней, Горе говорит: «Терем я высок зажгу, терем твой сгорит». «Ты скажи мне, матушка, где же скрыться мне? В горы я круты пойду, скроюсь в вышине». Горе вслед идет за ней, Горе говорит: «Я червем совьюсь, не тверд пред червем гранит». «Ты скажи мне, матушка, где же отдых мне? В землю я сыру пойду, скроюсь в глубине». Горе вслед идет за ней, заступом стучит, Стало, рассмеялося, роет, говорит: «Дочь моя родимая, я тебе ведь мать, Ты сумела, доченька, горе горевать».

Добрыня и смерть

Поехал Добрыня в домашнюю сторону. Закручинился. Хочет домой. Попадалася Смерть на дороге престрашная. Говорит, покачав головой: «Полно ездить по свету, и кровь лить напрасную, кровь невинную в мире струить». А Добрыня ей: «Ты-то кто? Царь ли, царевич ли? Иль изволишь ты витязем быть?» Отвечает ему: «Я не царь, не царевич я, и не витязь. Я страшная Смерть». «Ай ты страшная Смерть, как мечом я взмахну своим, твою голову вскину на твердь!» «Эй Добрыня, поспей с белым светом проститися, выну пилья, засветят, звеня, Подсеку, эти пилья – невиданно-острые, подсеку, упадешь ты с коня». Тут взмолился Добрыня: «Ой Смерть ты престрашная! Дай мне сроку на год и на два, За грехи попрощаться, за силу убитую, и о крови промолвить слова». «Я не дам тебе воли на час на единственный». — «Дай же сроку на этот лишь час». «На минуту одну, на минуту не дам его». – И минута иная зажглась. Подсекла она молодца страшными пильями, и еще, и еще подсекла. И упал тут Добрыня с коня изумленного. И душа из Добрыни ушла.

1-84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98-138

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Полное собрание стихотворений

Бальмонт Константин Дмитриевич

Шрифт: