Чтение онлайн

Бородин только что вступил в права секретаря райкома партии, приезжий люд пока ему не докучал, а Рубцов был первой ласточкой, да еще, как выяснилось, занимал в районе какой-то руководящий пост в былые времена, и осталось тут у него немало знакомых. Все это расположило Бородина к уполномоченному. До вечера он не отпускал гостя от себя, вместе ездили по колхозам, обедали, ужинали, заседали на бюро, а на другой день к гостинице за Рубцовым подкатил «газик», который остался за ним на все время командировки.

Рубцов постепенно вошел во вкус уполномоченного. Бородин ни в чем его не стеснял, напротив, всячески содействовал его работе: по первой же просьбе Рубцову выдавались справки, о чем были предупреждены районные учреждения, в гостинице он занимал лучший номер, в чайной обедал не в общем зале, а в отдельной комнате за столом, покрытым белоснежной скатертью, с красивой сервировкой и миловидной обходительной официанткой.

Рубцов почувствовал себя совсем как дома, уже не просил — приказывал и командовал, а когда попадал в президиум собрания, просто преображался, словно вступал в какую-то новую, самую счастливую пору своей жизни. Особенно любил председательствовать. Необычно оживленный, с порозовевшими щеками, он то и дело приглаживал три волосинки, зачесанные с затылка на лоб, быстро водворял в зале порядок. Любил Рубцов и выступать. Говорил с твердостью в голосе, пристально, не мигая, смотрел поверх голов слушателей.

— Что в данном вопросе представляет из себя колхоз «Среди вольных степей»? — рокотал он, опершись обеими руками о стол, раздвинув локти и весь подавшись вперед. — Бельмо на глазу района! Я не буду повторяться. Предыдущие ораторы нарисовали нам красочную картину недостатков. Но, товарищи, почему словом никто не обмолвился о кукурузе? Хорошие деньги государство платит за зерно — доходная статья! А силос — это же лучший корм для скота! Вон на плакате показан ваш путь к изобилию и богатству через кукурузу. Почаще смотрите на него!

Колхозники неодобрительно загудели:

— Поди ее, черта, убери — три тысячи гектаров!

— Сперва нужно машины дать, а потом столько сеять.

Но Дмитрий Дмитриевич не стушевался и кивнул в сторону Бородина:

— Спросите Василия Никандровича, фронтовика, как на Украине, в окопах кукуруза выручала солдат. Всю зиму из нее варили супы, кормили ею лошадей, отапливали землянки. А вы мне говорите: «Пойди ее, черта, убери!» Стыдно, товарищи, в мирное время слышать такие слова. Все-таки хочу верить, что вы не ударите лицом в грязь!

«Ну вот наконец нашелся человек, который и о кукурузе вспомнил», — подумал с иронией Бородин и поднялся во весь рост, медленно, с притиркой, провел ладонью по волосам, как бы собираясь с духом:

— Товарищи земляки, сейчас не время открывать дебаты. Перенесем наш разговор на другой день, дождемся председателя из области.

Из правления Бородин вышел последним. Все спешили по домам, у каждого свои заботы, лишь он один задержался на крыльце, закурил и не заметил, как возле него оказался долговязый старик в кепке, с длинным благообразным лицом и ясными, что-то таившими в себе глазами. Он смотрел вверх, не на Бородина, но обращался к нему.

— Вспомните, Василий Никандрович, как было в тридцатых годах, выходили в поле с песнями, с музыкой, под флагами. Я сам так-то ходил. Завсегда первый. Чуб взовью, пальцами ударю по всем ладам гармони какой-нибудь боевой марш, вроде «Мы кузнецы, и дух наш молод!». А за мною — мужики, бабы с вилами, граблями. Каждая жилка играет. Энтузиазм! А теперь почему етого нет? Я вам отвечу: достаток, спокойствие.

Бородин узнал Парфена Иосифовича Чопа, человека с «причудами», как о нем говорили в хуторе.

— Здорово Парфен Иосифович энтузиазм расписывает! А самого в колхоз не дозовешься, дома гусиную ферму развел! — поддел Захар Наливайка.

— Отдеру я тебя, как Сидорову козу, Захар. Ой, отдеру, попадись на моей леваде, — словно и не серчая, а как будто даже ласково пообещал Чоп. — Ты мне за голого гуся ответишь… Чего встреваешь в разговор взрослых людей?

Бородин, посмеиваясь, раскрыл портсигар, протянул старику, чтобы попроще, пооткровеннее. Деда, красного партизана, он знал с детства, много о нем слышал хорошего и смешного и относился к нему с уважением.

— Ох, молодежь, молодежь! — Чоп покачал головой, взял папиросу, но не закурил, а осторожно, чтобы не сломать, засунул в нагрудный карман пиджака. — Сейчас все больше стиляги-литяги. Тут ведь называй, как хочешь, а литяга [2] она литягой и останется.

— Да при чем здесь литяга?

— А при том, что этих стиляг-литяг я бы драл как Сидорову козу! — озлился вдруг Чоп. Ушел он сильно расстроенный, оставив Бородина в недоумении.

— Чудак, ну и чудак Парфен Иосифович. Каким был, таким и остался. — Бородин повеселел, посмотрел на звезды, подумал, перебирая в памяти подробности встречи с земляками. Удивительно. Что-то в нем пробудилось новое, незнакомое, о котором он не подозревал. А не беседа ли с молодежью в красном уголке, не Елена ли, вызывающая в нем воспоминания о молодости, не Чоп ли, горюющий об утрате энтузиазма, виной этому?

Направляясь к машине, он заметил Филиппа Сайкина и окликнул его. Сайкин метнулся было за угол, но передумал. Некоторое время они шли молча. Бородин терялся, не находил слов, хотя с Сайкиным было связано немало воспоминаний из прошлого. Но и «друг детства» не старался поддержать разговор. На перекрестке он остановился:

— Мне в ту сторону.

— Вот что, Филипп, скажи мне про Елену, зоотехника. Чья она?

Сайкин выжидающе посмотрел на Бородина.

— Сирота. У меня в доме возрастала. А что?

Бородину почему-то стало неловко. К Сайкину невольно появилось уважение, хотя в хуторе о нем отзывались нелестно.

— Покедова, товарищ секретарь. Будем, значит, вместе работать. — Сайкин подал руку, видно, спешил.

— Как живешь? — Бородин все же хотел вернуться к тем давним приятельским отношениям, которые были у них в детстве. Но Сайкину было не до воспоминаний.

— Живем, хлеб жуем, — коротко ответил он. — На советскую власть не жалуемся.

— Воевал?

— Хлебнул всего. Эшелон до фронта не дошел — разбомбили. Солдаты кто куда. А тут фриц взял в окружение. И в плену и в партизанах побывал. — Он вторично сунул Бородину руку: — Спокойной ночи, секретарь.

Того, что ждал Бородин от этой встречи, не получилось. Он смотрел вслед Сайкину, пробиравшемуся вдоль забора, словно крадучись, куда-то на окраину хутора, и удивлялся, и не мог понять, почему его сверстники, люди одинаковой с ним судьбы, такие разные. Неужели человек так меняется с годами? Бородин никак не мог привыкнуть к тому, что некоторые друзья юности не узнавали его. Будто видели в первый раз. Он давно приметил, что с возрастом иные люди утрачивают щедрость души, скупеют, коснеют, обрастают какой-то жесткой скорлупой. «Да сбросьте с себя эту скорлупу! — хотелось крикнуть им. — Не скупитесь на чувства! Дорожите человечностью!» Шагая один по пустой улице хутора, он вспомнил Лиду, милую, честную душу, преданного товарища в юности и совсем другую в зрелости. И все-таки она оставалась самым близким человеком на свете после матери и отца. Как их всех сейчас недоставало ему! Он остановился, думая, что пошел не в ту сторону, и увидел на площади возле своей машины Елену. Она будто поджидала его, что-то хотела сказать, но, когда он подошел, продолжала молча прохаживаться от машины к крыльцу и обратно. «Она делает вид, что ждет кого-то другого, а на самом деле ей нужен только я», — подумал Бородин и сразу вспомнил случай трехлетней давности, который затерялся бы в его памяти навсегда, если бы не стечение обстоятельств. Так бывало в городе, когда он просматривал свою записную книжку, натыкался на номер телефона и долго не мог вспомнить, чей он, где и когда записан.