Полнолуние
Шрифт:
Это беспокоило не только Бородина. Один старый друг недавно его спросил:
— Волнует ли тебя сейчас, как в детстве, красивый солнечный закат? Или ты уже не замечаешь его?
Наверное, самое страшное для человека в жизни утратить любознательность юности, ее высокие порывы, стать равнодушным.
Бородин пытался мысленно охватить многообразие жизни, понять ее устремления, дух времени. Теперь было видно, как искажены в представлении таких, как Елена и Захар, двадцатые и тридцатые годы, на которые пришлись детство и юность Бородина. О том времени они судят по кинофильмам, песням, книгам, и у них создается впечатление чего-то однобокого, подчас смешного и наивного. Люди тридцатых годов казались совсем другими, чем были на самом деле. А ведь Бородин рос среди них, хорошо помнил то трудное время, ту боевую молодежь и не замечал особенной разницы с нынешней, разве только в прическах и костюмах. Наверное, с благоговением и завистью будущие поколения будут думать о современниках Бородина, отразивших фашистское нашествие, и о тех, кто запустил в космос первую ракету, кто вывел Россию в сильнейшие государства мира, и пожалеют, что не родились в это время. «Поймите, дорогие потомки, — хотелось крикнуть Бородину в даль веков. — Среди вас, как и среди нас, не меньше героических характеров! И столько дел для подвигов!»
Беспокоен человеческий ум, он всегда неудовлетворен, всегда заглядывает вперед: а что там? Что дальше, за теми перевалами и долами? На какие силы, на какой разум положится человек в своем движении вперед? Вспомнились на необозримых просторах хутора, станицы, деревни, города, которым нет счета, где растут будущие умельцы, зодчие, ученые, писатели, политики. Вспомнилась и его собственная жизнь, собственные поиски места в ней: ведь и Бородин принадлежал к тем людям, на которых с надеждой смотрит страна. Пусть он не достиг того, чего мог. Говорят же, что это удается лишь одному из ста, родившихся с одинаковыми задатками! Такова, увы, жизнь. Но на смену Бородину из глубин необъятной страны поднимутся тысячи и тысячи…
Наше время! Как передать его настроение, его дух? Минули десятки веков, тысячелетия, но в каждом отрезке времени, приходившемся на новое поколение, были свои приметы, свои настроения, хотя сейчас мы воспринимаем то далекое прошлое как нечто одноликое. А наше послевоенное время? Несет ли оно неповторимые черты в историю человечества или сверкнет в ней искрой, очень яркой, но всего-навсего искрой?
Бородина и это почему-то волновало. Снова ему захотелось крикнуть в даль веков, своим потомкам, точно он хотел оправдаться перед ними: «Рядом с подвигом вы найдете в нашей жизни немало мелкого, может быть, посчитаете нас чудаками, наивными и ограниченными, — вам с высоты видней! Но не будьте очень строги: сами вы проживете жизнь в поисках и сомнениях, наделаете кучу ошибок, совершая великое. И только в борьбе познаете счастье!»
4
Недолго Сайкин отсутствовал в хуторе. Пожил немного у старого веселовского знакомого, да, как говорится, пора и честь знать, потому как гость незваный редко уходит негнаный.
И вот он снова в дороге. Грузовик проскочил высокий мост над раздольной рекой в белых песчаных берегах и затерялся в сутолоке улиц областного города. После степных просторов Филиппу Артемовичу в кабине показалось, будто он со всех сторон стиснут и сдавлен домами, будто город каменной тяжестью лег на его плечи. А на яркой, шумной, вечно праздничной главной улице его точно выставили напоказ, точно все прохожие замечали, как мешковато сидит на нем костюм, какие тяжелые для лета сапоги на ногах, как чужеродно болтается за плечами вещевой мешок.
Проходя базаром, Филипп Артемович почувствовал себя на минуту в привычной обстановке: повсюду свой, хуторской народ. Он даже приметил земляков из соседнего колхоза, которые привезли молодую редиску, откинули в грузовике задний борт, очистили место, и красно-белые, усатые, с махровой зеленой ботвой пучки пошли в ход.
А вот и дом родственницы. Квартира еще пахла краской и столярным клеем, щегольски блестели кафелем ванная и кухня, в широкие окна бил яркий свет, но что-то здесь напоминало и знакомое, хуторское: то ли сама хозяйка в длинной юбке с фартуком, повязанная белой косынкой и натруженными руками месившая на кухонном столе тесто, то ли убранство комнат, где на стенах висели вышитые рушники, а над кроватью — большие, «увеличенные» портреты круглолицых молодоженов, снятых еще в день свадьбы.
Хозяйка очень обрадовалась гостю, усадила напротив себя за стол, пододвинула к нему миску с горячими пирожками. Она подробно расспросила о здоровье всех родственников и знакомых в хуторе, подивилась переменам, порадовалась рождениям и погоревала над смертями и все приговаривала: «Ешь, ешь, Филипп Артемович… Скучаю я по родным местам, так бы на крыльях туда полетела!»
Потом гость нежился в горячей ванне, ослепленный белизной кафеля, дивясь чистоте, удобству, не веря такой благодати. Надоело лежать, поднялся, взял змеевидный душевой прибор и давай обдавать себя тугим, покалывающим пучком воды. Казалось, ласковая щетка сама по себе натирает, массажирует тело Сайкина. «Не то, что у нас в хуторе, — думал он, подставляя под струю то грудь, то спину. — Зимой так задует, что нос не высунешь из хаты. Останусь в городе, сниму такую вот квартиру. Чем не жизнь?» Моясь в ванне, Филипп Артемович слышал, как пришел хозяин, как родственница рассказала ему о госте и хуторских новостях, как хозяин куда-то ходил, наверно в магазин. Когда Филипп Артемович вышел из ванны, распаренный, красный, стол уже был накрыт.
Шумно распахнул двери Захар Наливайка. Он приехал в город на грузовике за строительным материалом для погорельцев, увидел Сайкина и обрадовался:
— Куда же вы запропастились, Филипп Артемович? Смотрите опоздаете, не получите материала для своей хаты.
За столом он разоткровенничался:
— А в хуторе часто вспоминают, как вы, Филипп Артемович, людей направляли против пожара. Не растерялись.
Сайкина это порадовало, значит, вспоминают не худо.
Пожил он с неделю у родственницы и, несмотря на коммунальные удобства, стал тяготиться городом. Раз пошел на базар купить меду, долго браковал, выбирал и остановился на белом, густом липовом.
— Четыре рубля килограмм! — огорошил продавец, и рука Сайкина застыла в кармане. «Вон как цены подскочили! Не поешь тут меда, — подумал он, отходя от прилавка. — Не-ет, Филипп, хорошо в гостях, а дома лучше». На другой день собрал вещички и уехал в хутор.
К зиме был отстроен дом, подправлен старый омшаник. Из Веселого Сайкин привез пасечное хозяйство и теперь день-деньской пропадал в сарае.
День выдался пасмурный. Снег повлажнел и порыхлел, а в обед повалил лепень [5] , ветки на деревьях потяжелели и обвисли, как на елке от игрушек. Вечером хуторские мальчишки уже катили пудовые комья и складывали из них бабы. Одна превзошла все другие— с углистыми глазами, толстой морковиной на месте носа и деревянным ружьем в руке — вылитая Семеновна. Потом построили снежные городки и, разделившись на воинственные ватаги, затеяли шумное сражение. Стены ближних домов, заборы покрылись расплющенными снежками, забелели бляхи кое-где и на окнах.
5
Влажный, большими хлопьями снег.
Филипп Артемович в заношенной шерстяной Варвариной кофте с драными локтями, в толстых вязаных носках и глубоких галошах, одетый по-домашнему, деревянной лопатой расчистил дорожку к сараю, заглянул в царство старья да и остался там на полдня наводить порядок.
Полным ходом ремонтировались выбракованные ульи, впрок заготавливались рамки для сот. И доски струганые были припасены, составлены в углу, и два добрых дубовых жбана с крышками для меда. А на скобе, вбитой в столб, висела истрепанная, с веревочными мотузками сбруя, поверх нее — рассупоненный потертый хомут. На полу валялось разное уцелевшее от пожара старье. Передок с кожаным сиденьем и кресло, грязный воск комом в худой кастрюле и остатки наузы [6] про запас в мешковине, винная бочка с покоробленной клепкой и опавшими нижними обручами — чего только тут не было!
6
Сухие или порожние концы сотов, заделанная вощина, без меда.
Одинокого Филиппа Артемовича потянуло к давно брошенным, но еще годным вещам. Теперь пригодились: чинил, латал, подновлял, словно заготавливал еще на одну жизнь. И набралось такого старья столько, что действительно век ему не будет износу.
В серый, зарябленный ленивым снежком полдень Филипп Артемович увидел через распахнутую в сарае дверь, как у ворот остановился грузовик, хлопнула дверца, мелькнула женская фигура. У Филиппа Артемовича от догадки екнуло сердце: Елена! Рука в узорчатой варежке привычно просунулась в решетку калитки, отодвинула засов, и Филипп Артемович понял, что не ошибся. Радостный, счастливый, с позабытой дощечкой в руке, он вышел навстречу, обнял и расцеловал дочь.
Дела в сарае сразу же были отложены. Филипп Артемович побежал в погреб за разными припасами, нацедил в графин из бочки молодого вина (в дом зашел шофер).
Елена не без волнения обошла пустые, настывшие комнаты — побелены, покрашены, словно в ожидании жильцов. Обжита только одна кухня, но и в ней почти никакой мебели. Вместе с шофером она принесла в дом из машины в картонном ящике новенький радиокомбайн, похожий на сгоревший, и очень порадовала Филиппа Артемовича.
— Я все больше на кухне, тут и сплю, — сказал он, выставляя на стол щедрую снедь. На первых порах отъезд Елены, о котором он узнал в городе от Захара, был для него желанен. Он всегда противился ее председательству и общению с Бородиным. «Может, так-то лучше, — размышлял тогда Филипп Артемович. — Пусть поживет на стороне, не велика беда поработать и свинаркой».