Чтение онлайн

В ту же секунду она понимает, как это прозвучало. Будто мама умерла. А это, опять же, звучало бы проще. Вызывало бы больше сочувствия.

Пайпер кажется, что такая потеря чище. В ней меньше вины.

Потому что в этот раз выбор сделала она. Не хотела, но после многих лет ссор и хаоса поняла, что что-то должно измениться и это будет не ее мама.

— Она жива. И, насколько я знаю, у нее все нормально.

Пайпер не хочет лгать. Ни ему, ни себе. Особенно в этом.

— Просто у нас больше нет отношений. — Ей приятно, что слова звучат уверенно. На это ушли долгие месяцы после разрыва.

— Это не каприз, — добавляет она, опережая его возможный ответ.

Пайпер не выносит мысли, что он подумает, будто она просто упряма или эгоистична.

— Моя мама… — В голове вспыхивает «нарцисс». Но дальше пустота. Приходится искать слова.

— Тебе нужно простить себя, — постоянно повторяет ей терапевт.

— Я тебе верю, — говорит Скотт твердо, прерывая ее заминку.

А потом, будто читая вопрос у нее на лице:

— Я слышу это в твоем голосе.

Пайпер выдыхает.

— В больнице я вижу много семей. Любых. — Он говорит медленно и осторожно, как человек, выходящий на свежий снег. — И часто я вижу их в самые трудные минуты.

— В стрессовые моменты в людях просыпается худшее. Или лучшее. — Скотт сглатывает, и Пайпер не нужно представлять, что он вспоминает: она была рядом той ночью.

— Но одно неизменно: нельзя своей любовью исправить другого человека.

И Пайпер вдруг понимает, что все это время ждала, пока кто-то другой скажет это вслух. Вина не исчезает, но отступает понемногу. С плеч. С груди. И это уже что-то.

Это Рождество меньше. Но лучше. Нет ожидания, когда начнется подъем. Потом падение.

— Думаю… я потихоньку… — Пайпер тяжело выдыхает. — Однажды я смогу шутить об этом.

Пирог остыл достаточно, решает она, и берет его вместе с двумя вилками. Затем опускается на один из стульев у маленького столика.

Скотт присоединяется через секунду, поднимает вторую вилку:

— Это будет хороший день.

Разговор после этого идет удивительно легко. Они обсуждают футбол и сходятся на том, что это единственный большой вид спорта, за который сейчас вообще можно переживать, живя в Чикаго. И его семью. Пайпер чувствует, что он нервничает, рассказывая, какие они дружные, но она искренна, когда говорит, что обожает смотреть, как его лицо светлеет, когда он с гордостью перечисляет их личные и рабочие достижения — типичный старший брат.

Они выясняют, что оба по-настоящему любят фильмы «Форсаж», и тут же вступают в жаркий спор, какая часть лучшая: первая (он) или седьмая (она).

После десерта Пайпер чувствует себя обязанной предложить Скотту ужин, хотя он стонами, подозрительно напоминающими сцену не для общего эфира, сопровождал первый кусок и дважды громко заявил: «Это лучший чертов пирог в моей жизни». (Второй раз случился где-то на третьем кусочке, когда Пайпер вспомнила, что купила ванильное мороженое, чтобы положить сверху.)

Она-то уверена: раз он врач, ему захочется хоть какой-то овощ. Белок? Чтобы уж совсем по всем правилам.

Но он лишь говорит:

— Я сыт, спасибо. Было идеально.

И откидывается на спинку стула, похлопывая себя по животу — движение, в котором есть что-то от Санты. Ровно до того момента, когда его рубашка от медицинской формы приподнимается и открывает крошечную полоску светлых волос под пупком.

Пайпер приходится усилием заставить лицо сохранять спокойствие, потому что она вспоминает: следующая часть его плана — душ.

— Правая ручка упирается, — говорит она и наклоняется в душевую, чтобы показать. — Нужно чуть покачать.

Через несколько секунд уговоров вода наконец идет.

Она быстро нагревается, и в маленькой комнате поднимается пар, запотевшее зеркало начинает мутнеть.

Пайпер достает для Скотта чистое полотенце из бельевого шкафа. Очень решительно не думает о том, что совсем скоро он будет стоять здесь нагой.

Они замирают по разные стороны дверного проема, когда она передает ему полотенце: Скотт — в ванной, она — в коридоре.

— В душе есть шампунь и все остальные штуки, — Пайпер неопределенно машет в сторону занавески с ананасами. — Пользуйся чем хочешь.

— Спасибо, — говорит он, держа полотенце и почему-то не спешит закрывать дверь.

— Пайпер… — начинает он.

И, может быть, дело в том, как пар выходит из ванной за его спиной. Как он ложится горячей влажной дымкой на ее щеку.

Или в том, что этот мужчина — одновременно красивый врач, которому она кажется смешной, и сосед с площадки, в которого она влюблена почти с первого дня.

Но внезапно Пайпер понимает: она не выдержит, если он сейчас скажет хоть слово.

— Кричи, если что-то понадобится! — выпаливает она.

И затем убегает.

Как только его спина касается двери, Скотт едва не оседает на месте и набирает Джейсона.

— Хотя мне крайне не хочется подыгрывать тебе хоть в чем-то, — шепчет он, чтобы шум воды заглушал его голос, — мне нужен совет.

Он слышит, как Джейсон вопит: «Детка, началось!», а потом хлопает в ладонь кому-то, наверняка Эмили, и лишь потом возвращается к телефону:

— Я знал, что рано или поздно ты оценишь мудрость моих наставлений. Что случилось, мужик?

— Ты был прав насчет 3Б, — говорит Скотт, снимая сначала один носок, потом другой. Ему уже неловко, что вода зря течет, поэтому он старается делать все сразу.

— Саблезуба? — Джейсон в явном восторге.

И боже, Скотт жалеет, что не позвонил Бет.

— Нет, — он одной рукой сдергивает штаны от формы. — Помнишь комика, которую мы смотрели на прошлой неделе? Пайпер Сэдлер. Оказалось, она моя соседка за стенкой. Та самая, с которой я переписывался.

— Подожди. Она же была в приёмном пару дней назад?

— Да. — Скотт скидывает трусы. — Она была моей последней пациенткой во вторник. С ней все хорошо. Порез на работе. Пять швов. Заживает нормально, насколько могу судить.

Он на секунду кладет телефон на раковину и быстро стягивает футболку.

Увы, это нисколько не заглушает Джейсона:

— Черт, выходит, попросить Санту подарить тебе девушку было, несмотря на твои протесты, неплохой идеей.

Скотт зажимает переносицу. Он стоит голый, замерзший, на пушистом коврике в форме карамельной трости.