Чтение онлайн

По сути, Анне Иоанновне предлагалось стать красивой ширмой для управления Верховным тайным советом. Не слишком осведомленная в законах, Анна с легкостью эту бумагу подписала.

«Хотя я рассуждала, – сообщала Анна о своем решении, – как тяжко есть правление столь великой и славной монархии, однако же, повинуясь божеской воле и прося его, создателя, помощи, к тому ж не хотя оставить отечества моего и верных наших подданных, намерилась принять державу и правительствовать, елико бог мне поможет, так, чтобы все наши подданные, как мирские, так и духовные, могли быть довольны. А понеже к тому моему намерению потребны благие советы, как и во всех государствах чинится, того для пред вступлением моим на российский престол, по здравом рассуждении, изобрели мы за потребно, для пользы Российского государства и к удовольствованию верных наших подданных, дабы всяк мог ясно видеть горячность и правое наше намерение, которое мы имеем к отечествию нашему и верным нашим подданным, и для того, елико время нас допустило, написав, какими способы мы то правление вести хощем, и подписав нашею рукою, послали в тайный Верховный совет, а сами сего месяца в 29 день, конечно, из Митавы к Москве для вступления на престол пойдем. Дано в Митаве 28 января 1730 года».

С большой помпой в феврале Анна въехала в Москву. И управлять бы Верховному совету от лица императрицы, если бы не такой казус.

«Обрадованные согласием Анны на пункты и в то же время озабоченные делом Ягужинского, – пишет об этом Соловьев, – верховники забыли о деле чрезвычайной важности: 3 февраля, после того как объявлено было о согласии Анны принять престол и об известной милости ее к верным подданным, синодальные члены стали говорить, что теперь уже не для чего более откладывать благодарственное молебствие: никто не возражал, и в Успенском соборе был отслужен молебен, причем протодиакон провозгласил Анну по прежней форме, самодержицею. Верховники спохватились, но уже было поздно: с этим же титулом Синод в тот же день разослал извещения по епархиям. Чтоб не было разногласия, положили оставить пока по-старому до присяги, которую отложили. 4 февраля Верховный тайный совет издал манифест об избрании Анны и что она согласилась принять престол и находится на дороге к Москве; манифест оканчивался словами: „А как ее императорское величество к Москве прибудет, тогда о приводе к присяге от ее императорского величества указы выданы будут впредь немедленно“. 5 февраля издан был указ, что новая императрица будет иметь такой же титул, как и покойная императрица Екатерина. Дело это, однако, сильно беспокоило верховников.

7 февраля в заседании Совета смотрен был манифест печатный, и рассуждал князь Василий Владимирович Долгорукий, чтоб „в оный внести кондиции и письмо ее величества, чтоб народ ведал ради соблазну“.

Головкин и оба Голицыны говорили:

„Чтоб о кондициях объявление тогда учинить, когда ее императорское величество прибудет, от ее лица, для того чтоб народ не сумневался, что выданы от Верховного тайного совета, а не от ее величества; а когда приедет ее величество, тогда от своего липа ту свою милость объявить изволит“.

Остерман согласился с ними; но князь Алексей Григорьевич Долгорукий объявил, что „в Москве всемерно надлежит публиковать кондиции, чтоб инако их не толковали“…

Верховники уже были недовольны: тотчас по приезде Анны в Всесвятское явился туда батальон Преображенского полка и отряд кавалергардов; Анна вышла к ним, объявила себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов и каждому из последних поднесла сама по рюмке водки. Это распоряжение насчет полковничества и капитанства гвардии было явным нарушением условий; однако 14 числа Верховный тайный совет, Сенат и генералитет отправились в Всесвятское благодарить императрицу за дарованную народу милость, причем граф Головкин, как старший кавалер, поднес ей орден Св. Андрея; есть очень вероятное известие, что Анне не понравилось это поднесение от Верховного совета, ибо она считала себя вправе на этот орден как императрица. „Ах, правда, я и позабыла его надеть“, – сказала она, взяла орден и велела надеть его на себя одному из окружающих, не допуская сделать это кого-нибудь из членов Верховного совета. На другой день, 15 февраля, императрица имела торжественный въезд в Москву. Все чины были созваны к присяге в Успенский собор, который был обставлен войском. В Синодской палате Феофан Прокопович внушал духовенству, что присяга есть дело великое; беда, если кто присягает на том, что противно совести или чего он не хочет или не знает, и настоял, чтоб Синод прежде всего потребовал от Верховного совета форму присяги, которая, как ходили слухи, изменена. Несколько раз ходили секретари из Синода в Верховный совет с требованием формы присяги; верховники несколько раз обещались ее прислать, но не присылали, и вдруг прислано сказать архиереям, что члены Верховного совета уже в церкви и дожидаются духовенства…Новую форму присяги прочли: в ней хотя некоторые прежние выражения, означавшие самодержавие, и были исключены, однако не было и выражений, которые бы означали новую форму правления, и, главное, не было упомянуто о правах Верховного тайного совета и о подтвержденных императрицею условиях; существенная перемена состояла в том, что присягали государыне и отечеству: поэтому присутствовавшие, рассудив, что новая форма не приносит верховникам никакой пользы, решились принять ее и присягнули… От новой формы присяги не было пользы верховникам, но не было и вреда; они были сильны бессилием своих противников, недостатком единства между ними, отсутствием энергических вождей. Борьба между двумя „компаниями “ состояла в том, что верховники старались убедить Анну поскорее явиться в их заседание и торжественно подтвердить новое государственное устройство, а противная компания уговаривала императрицу, чтоб она этого не делала.

Но князь Василий Лукич стерег Анну, как дракон, и потому последней компании сноситься с нею было трудно; надобно было действовать тайком, через женщин; главною посредницею была свояченица князя Черкасского штатс-дама Прасковья Юрьевна Салтыкова, урожденная Трубецкая, по мужу свойственница императрице. Рассказывали, что употреблялись и другие средства сноситься с императрицею: будто приносили к ней каждый день ребенка, Биронова сына, и клали ему за пазуху записки о ходе дела; наконец, будто

Феофан Прокопович подарил Анне столовые часы, в которых под доскою она нашла уведомление, что преданные ей люди положили действовать решительно. Ходил также слух, что верховники, устрашенные всеобщим неудовольствием и не надеясь выиграть дело, предложили Анне провозгласить ее самодержицею, на что она отвечала: „Это для меня слишком мало – получить самодержавие от осьми персон 25 числа члены Совета также собрались на обычное заседание… как вдруг входит князь Василий Лукич и зовет их к императрице. В большой зале дворца нашли они государыню и множество из Сената, генералитета и шляхетства, человек 800, от имени которых начали читать просьбу; в ней говорилось, что императрица по своей неизреченной милости изволила подписать условия, предложенные ей Верховным тайным советом, за что все верноподданные приносят ей глубочайшую благодарность за себя и за потомков своих, которые не перестанут благословлять имя ее величества; несмотря на то, обязанность верноподданных заставляет представить ее величеству, что в означенных пунктах заключаются обстоятельства, заставляющие опасаться впредь для народа событий неприятных, которыми враги отечества могут воспользоваться; после зрелого размышления об этих условиях сделаны были Верховному тайному совету письменные представления; требовалось, чтоб по большинству голосов установлена была правильная и хорошая форма правления. Но Верховный тайный совет отвечал, что ничего нельзя сделать без соизволения ее величества. Зная натуральное милосердие императрицы, присутствующие наипокорнейше просят приказать рассмотреть различные проекты, предложенные ими, призвавши одну или двух персон из каждой фамилии для установления такой правительственной формы, которая бы угодна была всему народу. Хотя просьба подписана и немногими лицами, потому что боялись собираться, однако присутствующие уверяют, что все шляхетство ее одобряет. Когда чтение было кончено, князь Василий Лукич обратился к императрице с просьбою обдумать вместе с членами Верховного тайного совета, какой ответ дать на подобное прошение. Тут вдруг подле Анны очутилась сестра ее Екатерина Ивановна, герцогиня мекленбургская, с пером и чернилицею в руках. „Нечего тут думать, государыня, – сказала она сестре, – извольте подписать“. Анна подписала; но тут встала буря, и не со стороны членов Верховного тайного совета, которые стояли совершенно пораженные; гвардейские офицеры и другие из шляхетства, хотевшие полного восстановления прежней правительственной формы, начали кричать: „Не хотим, чтоб государыне предписывались законы; она должна быть такою же самодержицею, как были все прежние государи“… В четвертом часу пополудни дворянство возвратилось во дворец с новою просьбой, в которой говорилось: „Когда ваше императорское величество всемилостивейше изволили пожаловать всепокорное наше прошение своеручно для лучшего утверждения и пользы Отечества нашего сего числа подписать, недостойных себе признаем к благодарению за тако превосходную вашего императорского величества милость. Однако ж усердие верных подданных, которое от нас должность наша требует, побуждает нас по возможности нашей не показаться неблагодарными; для того в знак нашего благодарства всеподданнейше приносим и всепокорно просим всемилостивейше принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели, а присланные к вашему императорскому величеству от Верховного совета и подписанные вашего величества рукою пункты уничтожить. Только всеподданнейше ваше императорское величество просим, чтоб соизволили сочинить вместо Верховного совета и высокого Сената один Правительствующий сенат, как при Петре Первом было, и исполнить его довольным числом – 21 персоною; такожде ныне в члены и впредь на упалые места в оный Правительствующий сенат и в губернаторы, и в президенты повелено б было шляхетству выбирать баллотированьем, как то при Петре Первом уставлено было; и притом всеподданнейше просим, чтоб по вашему всемилостивейшему подписанию форму правительства государства для предбудущего времени ныне установить“… Когда прочли эту просьбу, императрица притворилась удивленною. „Как, – сказала она, – разве пункты, которые мне поднесли в Митаве, были составлены не по желанию целого народа?“ – „Нет!“ – отвечали собравшиеся. „Так, значит, ты меня, князь Василий Лукич, обманул!“ – сказала Анна. О последующем в протоколе Верховного тайного совета записано: „Пополудни в четвертом часу к ее императорскому величеству призыван статский советник Маслов, и приказано ему пункты и письмо принесть к ее величеству, которые в то ж время и отнесены и ее величеству от господ министров поднесены, и те пункты ее величество при всем народе изволила, приняв, разорвать“».

Так, опираясь на гвардию, Анна Иоанновна легко обошла ограничение власти и стала самодержной императрицей. После коронации она переехала в Петербург.

Однако правление Анны Иоанновны для страны оказалось настоящим кошмаром. Если «кондиции» хоть как-то могли сдержать ее распоряжения, то теперь Верховный совет не значил ровным счетом ничего. Скоро он был уничтожен. Зато к власти при Анне пришел фаворит императрицы Бирон, которого она привезла с собой из Курляндии. Ему она и доверила все дела в государстве, что сразу же сказалось на национальном составе управляющего класса: в Россию хлынули иностранцы, и только им отдавалось предпочтение при назначении на должность. Как писали современники, в государстве развилось зло, какого прежде не бывало. Тут, конечно, стоит усомниться в их показаниях: бывало. Но чем-то смутное бироновское время напоминало смутные годы начала XVII века. Во-первых, снова подвела погода, и в стране начался голод и мор, что не могло не связываться с правящим домом. Обычно стихийные бедствия считались «заслугой» правителей, наказанием за грехи. Этот взгляд, бытовавший в старину, был актуален и для XVIII столетия. Во-вторых, видя утоньшение казны, в государстве вводились все новые и новые поборы, разоренное неурожаем население вымирало, не имея сил платить. Но теперь, как во время ига, по дворам ездили сборщики налогов и взимали их без всякой жалости и сострадания, а отказывающиеся сдавать налоги платились за это свободой или жизнью. В-третьих, Бирон ввел снова систему всеобщего доносительства. Народ не понимал, в какой стране он живет, в родной или завоеванной, так что не удивительно, что бунт против злоупотребления власти зрел и должен был во что-то вылиться. Бирон, человек незнатного рода, в последние годы правления Анны Иоанновны получил титул герцога, что возмутило как русских, так и немцев в Курляндии, но тем оставалось лишь признать свершившийся факт: для удачного решения этого титульного вопроса в Курляндию выдвинулось русское войско. Избрание произошло успешно. В то же время, желая закрепить право на престол за линией царевича Ивана, Анна Иоановна выдала замуж дочь своей сестры Екатерины Анну Леопольдовну за принца брауншвейг-люнебургского Антона-Ульриха, ко всему прочему еще и наследника шведского престола. От этого брака в августе 1740 года родился сын Иоанн. Императрица тут же назначила его наследником русского престола, а управляющим делами государства при нем назвала своего любимого герцога Бирона. По этому случаю вышел специальный указ:

«По воле Божеской случиться может, что внук наш в сие ему определенное наследство вступить может в невозрастных летах, когда он сам правительство вести в состоянии не будет; того ради всемилостивейше определяем, чтоб в таком случае и во время его малолетства правительство и государствование именем его управляемо было чрез достаточного к такому важному правлению регента, который бы как о воспитании малолетнего государя должное попечение имел, так и правительство таким образом вел, дабы по регламентам, и уставам, и прочим определениям и учреждениям, от дяди нашего, государя императора Петра Великого, и по нем во время нашего благополучного государствования учиненным, как в духовных, военных, так в политических и гражданских делах поступано было без всяких отмен. К чему мы по всемилостивейшему нашему матернему милосердию к империи нашей и ко всем нашим верным подданным во время малолетства упомянутого внука нашего, великого князя Иоанна, а именно до возраста его семнадцати лет, определяем и утверждаем сим нашим всемилостивейшим повелением регентом государя Эрнста Иоанна, владеющего светлейшего герцога курляндского, лифляндского и семигальского, которому во время бытия его регентом даем полную мочь и власть управлять на вышеозначенном основании все государственные дела, как внутренние, так и иностранные, и сверх того в какие бы с коею иностранною державою в пользу империи нашей договоры и обязательство вступил и заключил, и оные имеют быть в своей силе, как бы от самого всероссийского самодержавного императора было учинено, так что по нас наследник должен оное свято и ненарушимо содержать».

Сама императрица умерла в том же 1740 году.

Тут же, вопреки воле Анны Иоанновны, начался жестокий спор, по закону ли позволить Бирону находиться регентом при наследнике в обход права матери и отца. И действительно, закон не предполагал специального регента при живых родителях, но тут, само собой, победила сторона Бирона – слишком многие в государстве боялись потерять власть. Так что Анна Леопольдовна поспешила в Петербург со своим малюткой-сыном, а страной до совершеннолетия Иоанна Антоновича стал управлять Бирон. Знай Анна Леопольдовна, какую страшную участь организовала судьба для ее ребенка, то вряд ли бы рискнула ехать на русскую чужбину.

Странную, однако, вещь заметил Соловьев, вникая в документы XVIII столетия. Сразу после объявления младенца Иоанна императором России был издан еще один указ, который предполагал, что в случае бездетной смерти этого наследника все права на русский престол могли иметь только другие его братья от того же брака Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха. Если бы она вышла замуж во второй раз, дети от нового брака такие права бы теряли. Право на престол таким образом «делалось принадлежностью не внука царя Иоанна Алексеевича, но принца Антона Брауншвейгского».

Почему?

Соловьев видел в этом распоряжении не ошибку его составителя Остермана, а намеренное действие – дабы заставить Анну Леопольдовну сохранить брак хотя бы ради престола (Остерман любил принца и прохладно относился к его жене). Но хуже этого распоряжения, которое переводило престол от русских фамилий к немецким, было то, что во главе государства стал иноземец. По этому поводу Соловьев не мог не воскликнуть:

«Тяжел был Бирон как фаворит, как фаворит-иноземец; но все же он тогда не светил собственным светом и хотя имел сильное влияние на дела, однако, довольствуясь знатным чином придворным, не имел правительственного значения. Но теперь этот самый ненавистный фаворит-иноземец, на которого привыкли складывать все бедствия прошлого тяжелого царствования, становится правителем самостоятельным; эта тень, наброшенная на царствование Анны, этот позор ее становится полноправным преемником ее власти; власть царей русских, власть Петра Великого в руках иноземца, ненавидимого за вред, им причиненный, презираемого за бездарность, за то средство, которым он поднялся на высоту. Бывали для России позорные времена: обманщики стремились к верховной власти и овладевали ею, но они по крайней мере обманывали, прикрывались священным именем законных наследников престола. Недавно противники преобразования называли преобразователя иноземцем, подкидышем в семью русских царей; но другие и лучшие люди смеялись над этими баснями. А теперь въявь, без прикрытия иноземец, иноверец самовластно управляет Россиею и будет управлять семнадцать лет. По какому праву? Потому только, что был фаворитом покойной императрицы! Какими глазами православный русский мог теперь смотреть на торжествующего раскольника? Россия была подарена безнравственному и бездарному иноземцу как цена позорной связи! Этого переносить было нельзя».