Чтение онлайн

Я нахмурился. Такого оборота я не ожидал. Преступные заправилы в большинстве своем оказывались людьми незатейливыми — хотели незаслуженного уважения к себе и наличных баллов. Кража карточек была совсем другим делом. Линкольн, или 125–66–53, успокаивал боль в десять раз эффективнее лаймового. Беглого взгляда хватало, чтобы утихомирить сердцебиение, а десятисекундное созерцание уводило в дебри галлюцинаций. В небольших дозах то было безобидное развлечение, большие же приводили к повреждению участков мозга, ответственных за зрение. Передоз линкольна грозил потерей всего цветового восприятия — и естественного, и общевидного. Торговать линкольном значило торговать бедой. Я посмотрел на Кортленда, затем на Томмо.

— Боюсь, что не смогу этого сделать.

Кортленд устремил на меня немигающий взгляд, потом положил руку мне на плечо — по-дружески, но крепко его сжав — и тихо сказал:

— Так как тебя зовут?

— Эдди.

— Запомни, Эдди: я здесь — самая важная шишка из всех желтых, которые могут стать твоими друзьями. Дружба, как ты понимаешь, — большая ценность для того, кто рискует провести остаток жизни в этом болоте.

— Я здесь только на месяц.

— Ты имел глупость отдать де Мальве свой обратный билет?

— Да.

— Тогда ты можешь задержаться у нас. Но главное вот что: кража линкольна может показаться нарушением правил здесь и сейчас, но, согласись, в долгосрочной перспективе это весьма выгодное вложение.

Он говорил серьезным, деловым тоном, в котором, однако, чувствовалась неприкрытая угроза. Я видел немало альфа-воспринимающих, поигрывавших мускулами, но чтобы так демонстративно — никогда. Я посмотрел в сторону Томмо: тот отошел к окну и следил, не заявится ли кто-нибудь из префектов.

— Думаю, это достаточно разумный ход, тебе не кажется? — продолжил Кортленд.

— Послушай, — сказал я, — я не собираюсь утаскивать линкольн у своего отца.

— О-о, — подал голос Томмо. — У нас принципы.

— Ну я пока что не прошу ничего утаскивать, — с улыбкой проговорил Кортленд. — Префекты встанут на уши. Нет, Томмо придумал кое-что получше.

— План такой, — подхватил тот. — Когда твой отец начнет приводить в порядок карточки, тебе надо пробраться в его кабинет и написать на бланке заказа цифру «два» напротив линкольна. Он не заметит, и де Мальва, скорее всего, тоже. А когда пришлют лишнюю карточку, ты ее, так сказать, изымешь. Все просто.

— А если отец вообще не закажет линкольна?

— Разве ты не слышал? Робин Охристый продал все карточки на бежевом рынке. Чуть ли не все — так сказал мне аудитор из Синегорода.

Вот, значит, о каких «нарушениях» говорил де Мальва. Робин нарушил клятву цветоподборщика во всех ее частях. Да, пожалуй, ошибка в самодиагнозе была для него лучшим выходом.

— Отличный план, — согласился я.

— Блестящий! И помни: если тебе нужно что-нибудь — что угодно, — только попроси. Мы можем устроить все, да, Томмо?

— Ага, — подтвердил Киноварный. — Кроме обратного билета и свидания с Чокнутой Джейн.

Кортленд громко расхохотался.

— А помнишь, как Джейбс пригласил ее на танцы?

— Угу, — промычал Томмо. — Никогда не думал, что можно вот так взять и оторвать бровь.

— Ну, значит, насчет линкольна мы договорились, — заключил Кортленд.

Он снова одарил меня улыбкой, хлопнул по плечу и вернулся к работе. Томмо взял меня за руку и решительно повел к двери.

— Кажется, все прошло неплохо, — сказал он, когда мы вышли на улицу. — Но надо быть с ним чуточку послушнее.

— Постараюсь усвоить на будущее.

— Парень что надо. Если поможешь нам, не пожалеешь. Для всех, кто готов войти в игру, двери открыты. А кстати, — Томмо щелкнул пальцами, — когда залезешь в отцовский чемоданчик, не достанешь ли мне 7–85–57?

Он имел в виду темно-вишневый. Интерспектральное слабительное мгновенного и сильнейшего действия. Мимолетный взгляд — и ты бежишь в сортир так, будто от этого зависит твоя жизнь.

— Если у тебя проблемы с этим, — сказал я, — лучше поговорить с моим отцом.

— Я не для себя, — усмехнулся Томмо. — А для де Мальвы. Подложить ему в «Гармонию», и когда он начнет нудить на общем собрании…

Меня как громом поразило. Нет, он издевается, такого быть не может. Такого еще никто не делал.

— Э-э… он сразу догадается, откуда взялся темно-вишневый.

— Мне все равно, что будет после прикола. — Томмо выразил свое мировоззрение в одной краткой фразе: — Главное — это сам прикол.

Мы пошли обратно к городку и по пути встретили с полдесятка девушек, которые возвращались с линолеумной фабрики, — все в комбинезонах и в полосатых хлопчатобумажных платках. Они преувеличенно громко смеялись и болтали.

— Добрый вечер, леди, — вежливо поздоровался Томмо.

— Добрый вечер, мастер Томас, — сказала самая высокая, весьма привлекательная с виду, снимая платок и встряхивая длинными косами. — Кто этот новенький?

— Мастер Эдвард Бурый из какой-то жуткой дыры у внутренней границы. Он имеет принципы, считает стулья и видел последнего кролика.

— А как он выглядит? — спросила самая молоденькая — коротышка с двумя хвостиками и родимым пятном на щеке.

— Ну-у-у, похож на… на кролика.

— А нарисовать сможете?

— Могу изобразить в виде тени на стене.

— Стулья, кролики и принципы? — проворковала высокая, подходя ко мне и шутливо беря за галстук. — Вполне съедобная смесь.

Она шла прямо-таки напролом. Девушки в Нефрите были сплошь сдержанными и вежливыми. Я почувствовал, что краснею.

— Томмо ошибается, — сказал я, стараясь придать своему голосу глубокомыслия.

— Значит, у тебя нет принципов? — спросила девушка — ее звали Мелани — и прикоснулась к моей щеке тыльной стороной ладони.

Остальные прыснули. Мне стало неловко, но и приятно — прикосновение Мелани было теплым, почти нежным. Констанс брала мою руку шесть с половиной раз, не считая танцев, но ни разу не касалась щеки — кроме разве что одного раза, когда я получил от нее пощечину за то, что назвал ее мать «помешанной на вежливости».

— Д-да, — пролепетал я, совсем сбитый с толку, — то есть…

— В общем, когда он разберется со своими принципами, свистни нам, Томмо, — сказала Мелани, довершая мое унижение и отступая от меня.