Чтение онлайн

После этого мы лениво прошлись по музею, посмотрели на бутылки из-под «Вимто», на сохранившийся «форд-фиесту» с его намеренно архаичным — до бесстыдства — дизайном и на пейзаж Тернера, не из лучших, как счел отец. Затем мы спустились этажом ниже и застыли в восхищении перед диорамой, изображавшей типичный лагерь бандитов — представителей вида homo feralensis. [5] Все выглядело пугающе правдоподобно и дышало диким, разнузданным восторгом — основой для композиции послужила эпохальная работа Альфреда Пибоди «Семь минут среди бандитов». Вместе с нами истуканов разглядывали несколько школьников — вероятно, сейчас они проходили низшие человеческие расы по программе изучения исторических альтернатив.

— А правда, что они едят своих младенцев? — спросил один, с ужасом и восхищением уставившись на сцену.

— Абсолютная правда, — подтвердил учитель, пожилой синий, видимо знавший материал нетвердо. — И вы станете такими, если не будете слушаться родителей, выполнять правила и доедать овощи.

У меня самого имелись сомнения насчет кое-каких нелепых обычаев, якобы свойственных бандитам. Но я не стал их высказывать. Исторические альтернативы обычно изучались на примере диких племен.

Фонограф, как оказалось, не только не заводят, но и вообще не демонстрируют. Нам объяснили, что и аппарат, и диск «выведены из строя» при помощи большого молотка. Это было не преступным деянием, а неизбежным следствием проверки на соответствие скачкам назад — какой-то болван не занес экспонат в ежегодный список предметов, сохраняемых в порядке исключения. Музейщики расстроились — теперь в Коллективе остался только один пригодный для демонстраций фонограф, в Музее прошлых событий города Кобальта.

— Но есть и плюсы, — заметил музейный сотрудник, красный с очень густыми бровями. — Я могу похвастаться, что был последним в мире человеком, кто слушал «Simply Red».

Оставив подробный отзыв, мы направились в сторону муниципальных садов, остановившись на минуту перед древним граффити на торце кирпичного дома. Надпись призывала давно исчезнувших покупателей: «Пейте овалтин — он дает здоровье и энергию». Под ней двое детей странного вида — но, видимо, вполне счастливых — склонились над кружкой, тараща глаза размером с футбольный мяч на окружающий мир. В этих глазах читались удовольствие и бесконечная жажда овалтина. Изображение выцвело, но красный цвет детских губ и надписи все еще ясно различались. Граффити, сделанные до Явления, были редкостью, и от изображений Прежних на них обычно бросало в дрожь. Из-за глаз. Ненормально расширенные, темные, пустые зрачки — казалось, будто в головах у этих людей тоже пустота, — делали их обладателей ненатурально, притворно радостными. Постояв около дома, мы пошли дальше.

Цветные парки всегда числились среди главных достопримечательностей, и гранатский нас не разочаровал: тенистый уголок, полный причудливо подстриженных растений, фонтанов, пергол, гравийных дорожек, статуй и цветочных клумб. Мы нашли и эстраду, и лоток мороженщика, хотя никто не играл музыки и не продавал мороженого. Гранатский парк отличался тем, что цвет подавался прямо от сети и был поэтому особенно ярким. Главная лужайка позади живописного, увитого плющом Родена поразила нас своей синтетической зеленью — прежде всего по сравнению с парком в Нефрите. Здесь все было устроено для красных с их особенностями зрения, а у нас в городе, наоборот, для зеленых: трава очень слабой окраски, тогда как все красное сделано слишком ярким. В Гранате достигли цветового баланса, близкого к идеальному. Мы стояли и наслаждались изысканной симфонией цвета.

— Отдам свою левую руку, лишь бы переехать в Красный сектор, — пробормотал отец, весь во власти сильного переживания.

— Ты уже обещал ее отдать, — напомнил я, — если старик Маджента уйдет пораньше.

— Разве?

— Да. Прошлой осенью, после случая с ринозавром.

— Вот ведь старый пень, — грустно покачал головой отец. — Как и многие пурпурные, старик Маджента, наш префект, с трудом мог разглядеть себя в зеркале. — Как ты думаешь, трава и вправду такого цвета? — помолчав, спросил он.

Я пожал плечами. Что тут скажешь? Максимум, что это цвет травы в представлении Национальной службы цвета. Спроси у зеленого про цвет травы, а он в ответ спросит тебя про цвет красного яблока. Но вот любопытная деталь: трава не была единообразно зеленой. Участок размером с теннисный корт на дальнем конце лужайки приобрел неприятный зелено-голубой оттенок и расползался, точно пятно воды. Стоящее рядом дерево и трава на нескольких клумбах также переменили расцветку и теперь, пожалуй, не соответствовали стандартной ботанической шкале цветов. Заинтригованные, мы вскоре заметили, что неподалеку от аномалии кто-то глядит в смотровой люк, и поспешили туда. Это оказался не инженер из Национальной службы цвета, как мы подумали, а смотритель Красного парка. Посмотрев на наши кружки, он тепло поприветствовал нас.

— Что, проблемы? — спросил отец.

— И еще какие, — устало ответил смотритель. — Снова нет доступа к сети. Совет обещал поменять трубки, но стоит им заполучить деньги, как все тратится на системы раннего оповещения, громоотводы и тому подобную хрень.

Говорил он достаточно свободно, как красный с красными. Охваченные любопытством, мы заглянули в смотровой люк, где синие, желтые и красные трубки вели к тщательно откалиброванному смесителю. Внутри его формировались оттенки, необходимые для окраски травы, кустарников и цветов, которые затем расходились по капиллярной сети, пронизывавшей все пространство под парком. Цветные сады имели сложное устройство — нужно было учитывать осмотические коэффициенты различных растений и одновременно удельный вес красителей. А еще коэффициент испарения в зависимости от давления и сезонные вариации цветов. Колористы не зря получали свои деньги и бонусы.

Даже не глядя на счетчики расхода жидкости, я понял, что случилось, отчего лужайка стала голубоватой, чистотел — серым, а маки — фиолетово-пурпурными. Дело было в локальной нехватке желтого. Его счетчик и вправду показывал ноль. Но если смотреть в люк, желтого имелось в изобилии. Значит, жидкость от парковой подстанции подавалась исправно.

— Кажется, я знаю, в чем дело, — тихо сказал я, отдавая себе отчет, что порча имущества Национальной службы цвета карается пятисотбалльным штрафом.

Смотритель перевел взгляд на меня, потом на отца, потом опять на меня, закусил губу и почесал подбородок, после чего, оглянувшись, зашептал:

— А можно это быстро починить? У нас в три часа тут свадьба. Одни серые, правда, но все же.

Я посмотрел на отца — тот утвердительно кивнул — и указал на трубы.

— Счетчик желтого заело, и на лужайку поступает только голубой компонент цвета. Я ни в коем случае не собираюсь нарушать никаких правил, — тем самым я заранее снимал с себя ответственность, если все обернется плохо, — но думаю, что удар каблуком ботинка может поправить дело.

Смотритель оглянулся, снял ботинок и сделал, как я сказал. Почти сразу же раздалось бульканье.

— Да поразит меня желтуха, — объявил он. — Неужели все так просто?

Он выдал мне полбалла, поблагодарил нас и пошел укладывать новую траву для восстановления цветового баланса.

— Откуда ты знаешь, что нужно делать? — спросил меня отец, когда смотритель удалился на безопасное расстояние.

— Да так, слышал однажды.

Несколько лет назад у нас пробило трубу с маджентой. Зрелище удивительное и пугающее — бурный поток пурпурной жидкости, устремляющийся по главной улице. Специалисты Национальной службы цвета прибыли тут же, и я вызвался помочь — просто хотелось посмотреть на все это. Цветчики обменивались непонятными техническими терминами, но кое-что я все же понял. Все мечтают работать в НСЦ, но мало кому это светит: глаза, отзывы о вас, запас баллов и запас подхалимства — все должно быть на высшем уровне. Лишь одного из тысячи допускают до вступительных экзаменов.