Чтение онлайн

Он был на той же горе, только электричка уже давно уехала, вокруг росла пряная горная травка. Всюду витал аромат чабреца и Иван-чая. Весело порхали разноцветные бабочки, гудели шмели, стрекотали кузнечики, скрытые в высокой траве и ковыле. Отец зашел в лесок, который находился слева от него. Он знал, что где-то здесь должен встретиться небольшой бревенчатый охотничий домик, где лежала соль в коробке от спичек. Его забрала тень родных берез. Это было так здорово, что ему захотелось петь, но он не запел, потому что нужно было отыскать домик. Отец забрался в валежник, вдоль которого текла маленькая, словно ручеек, горная речка. Отец, медленно ступая, перешел через ее прохладу. С другой стороны он набрал полную пригоршню прозрачной воды и выпил. Сквозь листву берез выглядывало солнышко, где-то в вышине пели птицы, где-то вдали застрекотала сорока. Отец увидел охотничий домик, он подошел к нему, но черная серость, царящая внутри, остановила его. Зимой в нем было здорово. В маленьком очаге весело трещали поленья, и домик был сухим и теплым. Рыжий свет освещал его простое убранство, и после зимней стужи было так приятно вернуться в его гостеприимное тепло, где в углу, на деревянной полочке, выточенной из сосны, лежала соль. Но сейчас он был холодным и сырым. Везде было лето, а в домике была сырость и прохлада. Нет, туда он не пойдет.

Отец открыл глаза. Ему все еще грезился охотничий домик, в котором он так никогда и не был, еще осталось сладостное чувство любви в глазах худенькой голубоглазой девушки. Он зевнул и потянулся. Бросив беглый взгляд на электронное панно, на котором отражалось время и отбывающие поезда. Скоро и он уедет отсюда. Пусть он потеряет еще год обучения, он готов пойти на это, но он останется в безопасности и вдалеке от Рыжей и федералов. Он несколько месяцев поживет у тетушки в Москве, потом, если Бог даст, он вернется домой к маме, а потом восстановится в институте и жизнь пойдет своим чередом.

Время шло, цыганка со своим ребенком, собрав свои вещи, куда-то ушла. На ее место села старая супружеская чета, которая очень бережно ухаживала друг за другом. Старик поправлял меховую шапку своей супруги, та нежно сдувала со старика пылинки. Даже не верилось, что через столько лет совместной жизни можно пронести любовь. Если вдруг доведется увидеть, так всегда думал Отец, старую супружескую пару, где супруги бережно любят друг друга и по-французски целуются, не смотря на то, что прошло уже тридцать лет со дня свадьбы, можно с уверенностью сказать, что смотришь американский фильм. Отец до глубины души был удивлен подобным зрелищем. Хотя, быть может, они только что нашли друг друга после тридцатилетней разлуки, тогда все в порядке, целуйтесь.

Старуха, которая кормила свою кошку, тоже куда-то делась. Наверное, уехала в какую-нибудь свою деревню, которую сейчас оплакивают холодные осенние дожди. Здесь, на ее месте уже сидели студенты с гитарами в руках и тощими, как и их тела, сумками. Петь они не решались, поскольку охрана порядка вокзала не любила бардов.

Время шло. Оставалось минут сорок до отправления поезда. Это значит, что через десять минут проводники станут запускать в вагоны алчущих приключений. Отец встал, осмотрелся по сторонам. Его никто не провожал. Всем было наплевать, что какой-то парень поднялся со своего места и куда-то пошел. Никто не обратил на него внимания, будто его и не было. Вокруг мелькали только чужие и незнакомые лица, которым не было никакого дела до Отца. Он прошел широкий зал ожидания и углубился в переход, который должен был его вывести к платформе.

Платформа номер два. Странно, подумал Отец, Московские поезда обычно подают на первый путь, да ладно, я не гордый. Отец прошел свору китайцев, которые так никуда не уехали. Они, лишь, стали чуточку тише ворковать. Часть из них утвердилась на своих огромных сумках, набитых тряпьем. Отец прошел ларьки, в которых на витринах красовались разноцветные бутылки с содовой, миновал пролет, и стал спускаться по боковой лестнице, ведущей к поезду. Выйдя на улицу его охватила дрожь. Опять неизвестность. Что будет дальше? Зачем эти телодвижения?

Осень встретила Отца резким холодным порывом ветра. Проводники уже приглашали в поезд пассажиров и у входа проверяли билеты. Возле вагонов собралось много народа. Многие ехали пустыми, другие, словно клушки, бережно охраняли свои сумки. Отец встал в очередь, ведущую в его вагон.

Странник призадумался. Он очнулся лишь тогда, когда на его плечо опустилась могучая огромная ручища. Немедля руку его схватила другая рука. Отец резко обернулся. Его крепко держал федерал, который последние сутки охотился за ним. Палыч, вспомнил Отец, его зовут Палыч. Имя он не мог вспомнить. Толи Всеволод, толи Владислав или Владимир, кто его знает? В общем Палыч. Дексаметазон говорил, как его зовут, но имя напрочь вылетело из головы.

–Ну, что, Отец, поехали, прокатимся?

Глава 10.

Поезд тронулся. Слабый, едва ощутимый толчок обозначил начало долгого пути. Медленно-медленно поплыли лица провожающих на перроне, поплыло здание вокзала со стеклянными полусферами наверху, поплыли дорожные столбы. Невдалеке побежали синие стеклянные горы торгового комплекса, что у автовокзала. Люди, доселе скучно стоявшие за окном, нет-нет поглядывали в окна вагона и тревожно смотрели то на перрон, на таких же провожающих, то в окно, где уселись пассажиры, то на часы, мысленно приближая минуту расставания. Стоило составу тронуться, как глаза их заблестели, они запрыгали, замахали руками, стали что-то кричать, будто им не хватило времени объясниться, когда вагон стоял. Провожающие знаками сопровождали оживленную мимику, мол, пиши, когда приедешь, звони, не забывай, люблю. Скоро за окном стали мелькать лица, обращенные по ходу движения поезда, а минутой позже исчезли и они. Громче становился перестук колес, за окном замелькали яркие лампы дорожного освещения и технические постройки, обслуживающие железнодорожного гиганта. Состав плелся по городской зоне, выпутываясь из паутины разложенных на земле железных путей, выбрав для себя ту единственную веточку, которая приведет к долгожданной цели. Стало заметно трясти. Пассажиры, не утвердившиеся на своих местах, стали раскачиваться, словно пьяницы в бурю. Гости из степных населенных пунктов в срочном порядке раскладывали перед собой на старые газеты снедь. Казалось, они долго ждали того момента, когда поезд тронется, чтобы приступить к трапезе. Для них движение состава– рефлекс сродни инстинкту, который велит немедленно набить едой свою утробу, а, быть может, это первобытный страх перед неизвестностью возбуждал в их неискушенных странствиями мозгах потребность съесть все, что они долго несли с собой в вагоны.

По проходу забегали проводницы, в последний раз проверяя, не остался ли в вагоне кто из провожающих. Можно подумать, что они стали бы их выкидывать из движущегося состава прямо в открытые загодя двери в тамбуре. Старики забеспокоились о чае. Страх и мочегонный эффект напитка был для некоторых неотъемлемым атрибутом здорового ночного бдения. В динамике включили бессовестную песню какой-то певички, которая, судя по тексту, не успев достигнуть совершеннолетия, была очень искушенной в делах двуполой любви и ее последствиях. Некоторые в такт песни закивали подхмелевшими головами и что-то мяукали себе под нос. Мужской взгляд на песню был достаточно дружественным, однако никто из слушателей не хотел бы, чтобы подобным образом начинала свою жизнь дочь.

Поезд набирал обороты, тряска усилилась, огни в вагоне проводницы включили на полную мощность. Возле дальнего конца вагона, где клозет дарил безмерное счастье любителям пива, собралась небольшая группа народа, в ожидании радости, когда состав минует санитарную зону. Обходя собравшуюся очередь, некоторые пассажиры, толкаясь и матерясь себе в нос, продирались к тамбуру, чтобы выкурить сигарету в оплеванном закутке меж вагонов.

По проходу побежала торговка с лотком на колесах, выкрикивая приглашения присоединиться к празднику жизни, имя которому: «ешь & Go». На крытом желтой мятой тряпицей столике, на подносах, лежали зачерствевшие свежие горячие пирожки и сосиски в тесте. Чуть ниже, на второй полочке со звоном стукались бутылки с пивом и «колой». Торговка громко расхваливала свой товар, будто собиралась угостить своим богатством всех и каждого. Многие интересовались свежестью и пригодностью к употреблению продуктов, но, узнав цену, опускали с вселенской грустью очи долу. За каждую бутылку содовой можно на воле купить небольшой автомобиль, посему, сочтя в уме свои сбережения, многие громко удивлялись этому бесхитростному сервису и прибыльному бизнесу.

Прошли проводницы, останавливаясь возле всякого. Они отбирали путевые листы и справлялись у пассажиров их сродством с постелью, за которую отдельно взимали мзду. Они засовывали желтые листы билетов в свои коричневые сумочки, и что-то терпеливо записывали карандашиком в тетрадочку. При тряске и непрерывных тычках слоняющихся по вагону людей, их записи были похожи на клинопись, а проводницы еще больше раздражались и старались поправить записи, долго ковыряя грифелем по разлинованной бумаге.

Затем движение народа приобрело Броуновский тип, потому что проводницы стали раздавать белье в запаянных пластиковых пакетах. Некоторые спешили в начало вагона, чтобы получить свой брикет, другие, осчастливленные простынями, спешили в обратную сторону, дабы обмотать старые матрацы с желтыми пятнами своими белоснежными простынями.

Напротив Отца расположилась молодая влюбленная парочка с обручальными кольцами на безымянных пальцах. Еще блестящие и не исцарапанные бытом золотые кругляшки объясняли, почему молодые так долго целовались взасос, ни коим образом не обращая внимания на окружающих. Они даже не разговаривали меж собой, полностью поглощенные глотанием слюны друг друга. На вид им было чуть больше двадцати. Поженились, подумал Отец, теперь можно и разводиться. Новоиспеченная супруга бросила скользкий взгляд на звездного странника, который с нескрываемым живым интересом наблюдал за продолжительностью поцелуев. Распухшие и раскрасневшиеся губы, еще мокрые от поцелуев своего ненаглядного, были настолько велики, что она без особых усилий могла бы облизать и вагон, в котором ехала. Отец подумал, что он только за кругленькую сумму кредитов согласился бы поцеловать эту женщину. Маленькие глазки, нос картошкой и мокрые красные распухшие губы не вязались с идеалом женской красоты. Супруг– маленький очкастый прыщ так усердно вылизывал рот своей возлюбленной, будто старался избавить ее от всех микробов, населяющих ее жевательную полость.