Чтение онлайн

Сугэ задыхалась от одиночества. И впервые испытала безысходную тоску по покойной матери.

– Ты ужасно бледная… Может быть, все-таки следует пригласить врача? – озабоченно спросила Томо, с тревогой всматриваясь в лицо Сугэ. Хозяйка часто навещала больную, ее беспокойство росло.

– Не волнуйтесь. Со мной все в порядке, правда. Так уже много раз бывало. Еще недельку полежу и встану. Вот увидите: все обойдется, – слабым голосом проговорила Сугэ и подняла на хозяйку глаза, тусклые, мутные, лишенные живого блеска. Словно сквозь туман она видела, как Томо склонилась к ней, и ее лицо, обычно строгое, надменно-холодное, смягчилось, озарилось материнской нежностью и добротой.

– Тебе надо в уборную? Сама ты туда не доберешься. Я помогу тебе, обопрись на меня…

Сугэ попыталась встать на ноги, но ее пронзила такая острая боль, что она вскрикнула и зашаталась. Томо подхватила ее.

– Спасибо, госпожа… Не беспокойтесь, я позову кого-нибудь…

– Перестань, пожалуйста, я сама тебе помогу.

Томо бережно обняла Сугэ за плечи. Бедняжка едва могла идти и дрожала от слабости. Тесно прижавшись друг к другу, женщины медленно прошли по коридору к туалету. Томо прикрыла за Сугэ дверь и застыла в нерешительности. И тут вдруг она заметила ярко-красные капли крови на полу и даже на подоле своего кимоно, ахнула и прижала руки к груди. По лицу пробежала судорога. Кровь! Это кровь Сугэ! Томо испытывала неловкость и брезгливое отвращение. Но внезапно эти чувства испарились, им на смену пришла всепоглощающая жалость.

Томо вытащила из-за пазухи кусочек мягкой бумаги. Пятнышки крови тянулись цепочкой вдоль всего коридора. Бесчисленные капельки, похожие на маленькие красные цветочки. Томо принялась старательно стирать каплю за каплей.

Из уборной доносились слабые стоны.

– Сугэ, ты в порядке? Можно я зайду?

Стоны не прекращались. Томо распахнула дверь и решительно вошла.

Такао Сиракава развалился в большом плетеном кресле на балконе дедовского дома в Готэнияме. Его угловая комната на втором этаже пристройки выходила окнами на юго-восток. Здесь никогда не было душно и жарко – ветер, напоенный запахом моря, приносил свежесть и прохладу.

Томо специально выделила эту комнату внуку, чтобы он мог в любое время приезжать сюда из школьного общежития. На следующий год Такао предстояло сдавать вступительные экзамены в университет, и бабушка стремилась создать ему все условия для занятий и отдыха.

Это была чудесная комната в японском стиле, просторная, светлая, с деревянными панелями и бамбуковыми решетками на окнах.

Как только Такао появлялся в своих владениях, там мгновенно воцарялся беспорядок. На полках, на столе, на полу – везде громоздились стопки книг на японском и английском языках. Стол красного дерева пестрел чернильными пятнами. Все это не только не расстраивало Томо, а даже радовало. Творческий беспорядок, по ее мнению, свидетельствовал о тяге Такао к учению.

Ее собственных знаний едва хватало на то, чтобы читать иероглифы с помощью фуриганы [51] . На свои деньги она покупала внуку все книги, которые могли ему пригодиться. Ей нравилось наблюдать за Такао, когда он брал в руки очередной новый учебник, роман или сборник трудов по истории и с удовольствием перелистывал страницы. Томо испытывала радостное удовлетворение. Точно такие же чувства наполняют молодую мать, когда она видит, как ее прелестные дочери прихорашиваются перед зеркалом.

Томо по натуре была борцом, ненавидела проигрывать. Она так и не смогла смириться с полной несостоятельностью своего сына. Митимаса не походил ни на отца, ни на мать. Он влачил бессмысленное, пустое существование, словно старая ветошь, отслужившая свой срок.

Такао был умным, одаренным юношей. Он много занимался и в свое время с честью выдержал вступительные экзамены в одну из самых престижных школ страны. Томо и Юкитомо гордились внуком. Его успехи и достижения были бальзамом для души деда и бабушки, которым собственные дети принесли одно разочарование.

Мать Такао умерла сразу после родов, и мальчик воспитывался в доме господина Сиракавы, настоящего феодального владыки. Ребенок был всегда окружен любовью и вниманием бабушки, наложниц деда, нянек, служанок, но вырос при этом человеком нелюдимым и замкнутым. Бледный, худой, с впалыми щеками и тусклыми глазами за толстыми стеклами очков, он казался вялым, бесцветным. Не было в нем задора и живости, свойственных молодым.

«Похоже, книги заменили нашему хозяину весь мир. Он их любит больше, чем людей, – утверждали служанки. Юные, смешливые, все они вышли из беднейших районов Токио. – И что он только в них находит? Целыми днями сидит себе и читает… и наши, и всякие заграничные… как старик мудрец какой-то».

Такао был безразличен и к насмешкам в свой адрес, и к девушкам. Он их даже не различал: они все казались ему на одно лицо.

Угрюмый Такао и в доме деда не изменял своим привычкам – читал днями напролет. Но зубрилой он никогда не был – необычайно одаренный, все схватывал на лету. На лекциях делал краткие записи, потом бегло просматривал их и спокойно отправлялся на экзамены. Читал же он действительно взахлеб. Это были романы, пьесы, труды по религии, философии. Интересы его были глубокими и разнообразными.

Такао предавался чтению даже в минуты отдыха.

Вот и сейчас он полулежал в плетеном кресле на балконе, а на груди его покоилась небольшая раскрытая книга с золотым тиснением на переплете. Это был английский перевод трагедии Софокла «Царь Эдип». Такао только что закончил чтение и осмысливал содержание великого творения…

Ребенок находился еще в утробе матери, когда ему была предсказана ужасная судьба. По словам оракула, Эдип, став взрослым, убьет своего отца и женится на собственной матери. Мальчик появился на свет, едва не умер сразу после рождения, выжил каким-то чудом, вырос, убил отца, женился на матери и стал фиванским царем. Страшную истину он узнает гораздо позже. Потрясенный ужасными преступлениями, которые совершил в полном неведении, Эдип выкалывает себе глаза. Беспомощный, лишенный всего, скитается в поисках спасения…

Такао анализировал прочитанное. Размышления о законе причины и следствия, о роковой предопределенности, о возмездии и воздаянии за человеческие поступки можно найти в произведениях греческих классиков, в буддийских легендах, средневековых христианских сказаниях…

«Если сын прелюбодействует с матерью, – подумал Такао, – это всегда грешно и постыдно. Общепринятая мораль и религиозные предрассудки тут совершенно ни при чем». Он ощутил прилив странного щемящего одиночества. У него никогда не было матери, которая могла бы возбудить в нем чувства и пусть даже преступные, недозволенные желания.

Конечно, существовала Мия, молодая, красивая женщина, которую ему велели называть мамой, как только он научился говорить. Но и она покинула его, уехала жить в другой дом. Такао рос сиротой при живом отце, поскольку ничто на свете не могло заставить мальчика любить и уважать этого человека. Формально Митимаса и Мия считались родителями Такао, но сам он к ним относился как к дальним родственникам.

Супруги Сиракава чуждались сына, но обожали внука. Митимаса, обделенный любовью, пылал ревнивой ненавистью и к родителям, и к собственному сыну и, в свою очередь, не питал никаких отцовских чувств к Такао.