Чтение онлайн

Потом он открыл глаза, разбуженный запахом диких ландышей, свет стал ярче, ярче, пока совсем не стал ослепительно-белым очерченным квадратом. «Потолок, это потолок, – решил Слава. – Я жив, Аня…»

– Проснулся, касатик? – над Славой склонилась женщина чуть старше Анечки, черноглазая, маленькая, в белом халате. – Ох и долго же ты приходил-то в себя, долго…

– Где я?.. – прошептал сухими губами Слава.

– В больнице, милый, – отозвалась женщина, поднося Славе кружку-непроливайку. Густой, насыщенный терпким привкусом отвар согрел горло, разлился теплом по телу, – пей-пей, касатик, в этом сила твоя.

– Аня… – позвал Слава, чувствуя, как мутнеет сознание, и как сквозь пелену пробрался вкрадчивый голос:

– Кого ты зовешь, касатик ясный, Охотник мой Полярный?

– Аню… – эхом отозвался Слава, – жену свою, Аннушку, далеко она.

– А что ж далеко, Охотник, – голос обволакивал, закрадывался в душу, – разве далеко будет жена, когда мужу плохо?

– Дети… – отозвался Слава.

– А что дети? – вторил голос, – плохая жена. Не любит тебя, если ты ради нее и детей в беду попал, а ее рядом нет, другая жена тебе нужна, другая, касатик… Не жена тебе Анна больше, не жена.

– Ты кто? – Слава сопротивлялся дурману.

– Судьба твоя, Полярный Охотник, Марфа я, судьба…

Славу Анна нашла в маленькой больнице затерянного в таежной глуши городка, обожженного, похудевшего, постаревшего и страдающего. Перевозка в центральную клинику отменялась – состояние здоровья Славы не позволяло. И тогда Аня осталась рядом с мужем. Дежуря день и ночь у его кровати, немыслимыми способами, где мольбами, а где хитростью заманивая маститых врачей в таежную глушь, она не собиралась сдаваться без боя. Летчики-полярники удивлялись стойкости маленькой женщины и, подбадривая ее, кто шуткой, кто апельсинами с большой земли, успокаивали, что командир встанет на ноги с такой женой. Со Славой Аня поступала более жестко, словно не трогала ее его беспомощность, словно, как обычно, силен и здоров был Ярослав.

То работу какую подкинет Анна мужу, то попросит журнал какой для нее перевести. За водой к столу с кровати поднимет, а то и вовсе на улицу в мороз отправлять стала, то поленьев пару для печи принести, то потяжелее – воды студеной из колодца достать. Молча сделает Слава, скрипя зубами, через боль, ляжет на кровать, передохнуть, да и тут Анна что-то да придумает для него.

– Не любит она тебя, ой не любит, – приговаривала медсестра Славика Марфа, принося в маленький домик, где обосновались Слава и Анна, лекарства и отвар свой терпкий, – уж не смерти ли твоей хочет, касатик? Может, мешаешь ты ей, может, ждет ее кто на земле-то большой?

Змеей коварной закрадывались слова Марфы, ядом душу травили. И жалости от Анны видно не было, лишь больше и больше нагружала она его делами, словно не болен он был….

А по ночам, темным, непроглядным, засыпал Слава от дурмана – отвара Марфы. И снились ему сны странные, причудливые и жестокие. Видел он Анну, ускользающую от него, с улыбкой ледяной на него, падающего, смотрящую, смеющуюся и надменную, словно не люб он ей был, а ненавистен, как бремя. И сквозь плотный туман наркотического сна не слышал Слава, как от боли за него и за вынужденную жесткость плакала рядом Аннушка, беззвучно моля для него у Господа сил и мужества…

Пришла весна, и, словно весенний мартовский первоцвет, крепкий и здоровый, поднялся на ноги Слава. Сам воду носил, сам дрова колол, домишко обветшалый починил, стал на охоту с егерем ходить да зверя в поселок носить, людям на стол, Анне на радость.

Радовалась Аннушка и горевала одновременно. Сухими слова Славы стали, грубыми. Не понял он ее, добрые ее дела за злые принял, ох, беда окаянная, – качала головой Аннушка.

Пока однажды не пришел Слава домой, в горницу к Аннушке, и не сел молчаливо за стол. Почувствовала беду Анна, сердце заколотилось, но сила и мудрость верх взяли, руки от муки о передник обтерла, да рядом с мужем за стол и присела.

– Ну вот что, Аня, – начал разговор Слава, – последние месяцы расставили все дела наши по алфавиту….

– Какому, хороший мой? – ласково спросила Аннушка.

– Спасибо Марфиному отвару, на ноги меня поставила, – словно по щекам хлестнули слова Славы, – а то бы не знал, как и дальше-то жить бы смог. Понял я, Анна, что не любишь ты меня, не ждешь. В тягость я тебе был, зря приехала, только время у студентов и детей отняла, сами мы с Марфой справились.

– С Марфой… – только и прошептала Анна.

– Уезжай, Анна, – не слыша ее, продолжал Слава, – я многое передумал за это время, чего мы себя мучить будем? Уезжай, не люблю я тебя.

Больно иголки невидимые закололи в сердце Аннушки, комок к горлу подкатил, но промолчала она, лишь поднялась, фартук развязала, да в чем была, так из горницы на мартовский снег и вышла…

До больницы дошла Анна, к врачу в окошко постучала, ни жива ни мертва в помещение вошла. Как старый врач ей успокоительное давал и укол колол, не почувствовала, а очнулась, как сердцу полегчало от оцепенения..

– Домой мне надо, Егор Егорыч, – проговорила Аннушка.

– Что случилось, милая? – не понял врач. – Вы же только мужа на ноги поставили, голубушка! Волей вашей и стойкостью потрясен я, а тут слезы…

Рассказала все ему Анна, ничего не утаила.

– Вот оно как… – задумался доктор, – непростая Марфа женщина, непростая. Из тайги к нам пришла, без документов, без родственников. Говорит, в ските жила каком-то, да вот не нашли охотники такого скита. Марфа при больнице осталась, медицинское училище заочно окончила, работала исправно, но странная она какая-то, молчаливая. Живет в домике у леса, на окраине поселка, одна… Не дружит ни с кем, но работу свою выполняет исправно, – повторился Егор Егорыч, – не жаловался никто… да я и сам, – чуть помедлил доктор, – иногда пью укрепляющие отвары Марфы – помогают, и сплю как убитый, высыпаюсь… Но в том, что Ярослав на ноги поднялся, исключительно ваша заслуга, Аннушка. Лишь ваша воля и настойчивость, да характер командира несгибаемый помогли ему подняться на ноги. Я, признаться, и не надеялся, что поднимется ваш муж, Анечка. Хотел по весне его на большую землю в специальную клинику отправлять… А тут… Сила духа какая! Ярослав хоть сейчас к полету готов.

– Готов, Егор Егорыч, – подтвердила Анна, – все вы, видать, отвара Марфиного испробовали, пора мне…

Анна все еще стояла на остановке, потирая ушибленные пальцы и перебирая в памяти мучительные дни, оставившие след морщинками под глазами и болью в душе. Слава… Как и прежде, летал в Арктике, исправно переводил деньги, звонил вечерами домой из северных всевозможных уголков Земли. Звонки его радости не приносили, холодный, чужой голос, говорящий ни о чем, но упрекающий каждой интонацией, уничтожающий и слепой в своем желании сделать больнее. Лишь с сыновьями Слава был ласков и добр, как прежде.

– Не могу я так больше, – как-то в паузе между институтскими лекциями Анна опустила голову на руке и беззвучно разрыдалась.

– Что случилось, Анна Сергеевна? – раздался встревоженный голос.

– А… – Аннушка подняла голову, перед ней стоял ее студент-отличник Антон Торин.

– Ничего, Антошенька, ничего, – Анна попыталась улыбнуться, но вышло у нее это вымученно, – устала, наверное. Пройдет скоро.

– Да нет, – Антон проницательно смотрел на Анну, – другое что-то, сердцем чую.