Полозовка
Шрифт:
Соображал я секунд десять. Потом вскочил и только собрался выйти из-за стола, как нос к носу столкнулся с бородатым дедом, сверлившим меня недобрым взглядом из-под кустистых бровей.
«И этот пялится!» – только и успел я подумать, как незваный гость проскрежетал:
– Девочку нашу никак обидеть собираешься?
– Вы что?! – от возмущения я даже забыл удивиться неожиданно возникшему передо мной деду, хотя отметил про себя, что росту в старике было ещё меньше, чем в угощавшей меня бабульке, а вот одёжа была знатная: хоть и поношенный, но богатый тулуп, шапка поверх густых и почти не тронутых сединой волос, лапти. И длинный, красного цвета кушак, концы которого свисали до самого пола.
– А то, – мрачно изрёк дед. – Плохо тебе будет очень. Уж мы с Овинычем постараемся.
В окно стукнуло, потом стук раздался где-то в сенях, куда и умчалась девушка, что-то прошуршало у печки и, обернувшись, выдохнуло: «Постараемся».
Я так и сел. Сказать, что испугался – ничего не сказать. В трёх шагах находилось нечто неопрятное, лохматое, неряшливое и очень злобное, готовое кинуться на меня в любую секунду.
– Э-э-э… Просьба не злиться! Никто тут ничего плохого не хотел! И вообще…
– Да он и не злится. Пока, – заявил дедок и шустро забрался на лавку. – Замёрз просто в своём доме-овине. Там, коли не лето, студёно больно, вот и суров наш Овиныч без меры.
– Овиныч? Овинник то есть?
– Он самый.
Мне понадобилась пара секунд, чтобы вспомнить, кто такие овинники, или гуменники. На Руси издревле считали, что в каждой среде живёт свой дух-хозяин. В лесу – леший, дома – домовой, а вот в овинах обитают овинники – народец не особенно дикий, но со сложным характером. Иногда таким, что овинники бывают злее самого распоганого дикого духа, обитающего за тридевять земель и всеми кудыкиными горами.
Следом пришло прозрение: я сошёл с ума. От нелёгкой дороги по сугробам у меня точно помутился рассудок, если вместо хоть и захолустной, но настоящей деревни, куда я пришёл за помощью себе и бедному оставшемуся одному Димону, я вижу странные вещи и не менее странных существ.
– А что такое «Димон»? – поинтересовался устроившийся на лавке дед.
До меня дошло, что я разговаривал вслух.
– Товарищ. Вместе ехали.
– Зачем это?
– За фольк… Сказки слушать.
Что-то подсказало, что дед вряд ли бы понял, что такое машина, фольклор и кафедра, поэтому говорить я решил проще, без современных словечек. «Шут её знает, эту деревню, может, все они тут того».
– За сказками? Вот это да. Это дело, конечно, хорошее. Сам послушать люблю, да и знаю немало. Да только зачем тебе сказки? Ты, сразу видать, человек нездешний, занятой, поэтому вряд ли тебе будут интересны наши сказки. Ты лучше ответь, где ж твой товарищ?
– Да в снегу, семь километров… э-э-э… вёрст пять отсюда. Застряли, так он с телегой остался, а я сюда – за помощью.
Дед охнул, стащил шапку, затеребил бороду:
– А с кобылой что?
– Сдохла!
Бородатого как ветром с лавки сдуло. Забегал у стола, заплескал рукавами.
– Овиныч! Выручай, сосед, в беде ведь человек. Да и животина-то пострадала. Ты уж не откажи, сделай милость.
От печки донеслось недовольное и неразборчивое ворчание: видимо, гуменник отказывался высовывать нос из натопленной избушки и топать по сугробам. Тем более – выручать кого-то.
– Ну нельзя так!
То ли голос деда так подействовал на Овиныча, то ли действительно совесть проснулась – не дикий же дух лесной, с человеком рядом живёт, поэтому и жалость к нему иметь должен – но гуменник исчез. Буркнул что-то напоследок и как сквозь землю провалился.
У меня отвалилась челюсть.
– Ну? Так какие сказки тебе нужны, мил человек? Весяна!
Последнее дед крикнул куда-то в сени. Почти сразу же послышался дробный топоток, и прибежала та самая – с ясными васильковыми глазами. Тряхнула русой косой и с любопытством уставилась на меня.
– Чаю нам налей, – с девчушкой дед разговаривал куда ласковее, чем с непрошеным гостем. – Только без этих твоих штучек.
От чая, приготовленного девчушкой, тоже пахло травами, но к этому запаху примешивался стойких дух то ли реки, то ли болота. Закрыть глаза, так вообще лягушки мерещиться начнут. Да и заварка подозрительно походила на ряску: не тонула, как положено порядочным чаинкам, а плавала сверху.
– А что ты хотел? Кикимора – она кикимора и есть.
– Чего?!
Вообще-то после гуменника я думал, что удивляться больше нечему. Но как только дед назвал румяную – кровь с молоком – девушку кикиморой, глаза у меня точно стали размером с блюдца.
– А что тебя удивляет? – заботливо спросил старик, шумно отхлебнув пару раз. – Тоже, никак, впервые увидал?
– Впервые, – честно признал я. – Увидел впервые, но всю жизнь думал, что кикиморы – они страшные, худые и скрюченные…
– Так молодая ещё! – фыркнул дед. – А что до болота – так холодно сейчас. Сам поди поживи на льду – волком взвоешь. Правда, Весянка?
Присевшая было на лавку девушка кивнула и, озорно глянув на меня, опять ускакала в сени, откуда вновь послышался весёлый серебристый смешок.
– Так они ж, кикиморы, – проговорил я шёпотом, чтобы не услышала девушка, – плохие! На воде морочат, даже во дворах животину замучить могут, пакости всякие хозяевам строят.
Дед отставил от себя опустевшую кружку, чинно вытерся бородой и в упор уставился на меня:
– Ну, на это я тебе так скажу. Пакости строить, во дворе-избе хозяйничать так это я не дам. Моё это дело – порядки тут наводить. А что до «плохая-хорошая», так среди вас, людей, тоже всякие есть – и плохие, и так себе, и вообще позор рода человеческого. Точно так же и у нас. Ничем не отличаемся.
– Так вы тоже? Того…
– Домовой он, – глухо раздалось от двери, после того как она захлопнулась, запустив в избу порцию морозного воздуха.
Внутри у меня тоже похолодело. «Вот тебе и Полозовка! Вот тебе, бабушка, и фольклор!»
– Ты чай-то не плескай. И Весяну обидишь, и напиток хороший переведёшь. Хоть, конечно, не по-моему заварен, но с морозу знатно согревает, – с этими словами гость, закутанный в одёжу, словно из мха и меха шитую, отобрал у меня чашку и глотнул чаю.
Странное дело, но ступор, который был всего минуту назад, прошёл. Я с любопытством таращился на пришедшего, стараясь определить, кто это такой пожаловал. В принципе, долго стараться не пришлось. «Говорящий» наряд с головой выдавал лешего в самом что ни на есть расцвете лет. Чинно отвесив поклон деду, гость стряхнул с одёжи снег, устроился у печи прямо на полу и скинул обужу. Скоро запахло нестиранными онучами или что там лешие носят.