Чтение онлайн

Белесая, у медиков определение есть цвету кожи таких людей: "пастозная", высокая и худая женщина, с каким-то скорбным, "высоконотным" голосом. И через шесть десятков лет помню тембр её голоса, и ни с каким иным не спутаю. Только зачем мне такая память?

Память, память, наша вечная "регулируемая" память с чётким определением: "это — запомни, а вот это — забудь!" У "регулируемой" памяти есть существенный недостаток: иногда, по непонятным причинам, на "забывание" включаются не те её отделы и стирается то, что должно "храниться вечно"!

Знакомство с доктором Анной Ивановной началось с того, что, как-то однажды, полный скуки, я, меряя лагерный плац, с чего-то вздумал заглянуть в одно из окон медицинской половины барака. Моим воспитателем "приличных манер" всегда была мать, и она осуждала всякое любопытство. Особенно такое, как заглядывание в чужие окна. Помещение, в которое заглянул, было маленькой и узкой комнатой, где на полу увидел мёртвую женщину, укутанную в теплый платок и в зимнем пальто. Во что она была обута — не помню. Но не босая. Рядом с мёртвой женщиной лежал и мёртвый ребёнок, так же тепло и аккуратно одетый. Мать и дитя. Почему я мгновенно понял, что они мёртвые? У мёртвых какая-то своя, только им свойственная, неподвижность. Неподвижными могут быть и живые люди, но у мёртвых она особенная, неописуемая. Откуда и как мгновенно приходит понимание, что душа покинула тело — такое объяснить я не могу. Просто понимаешь, что тело мёртвое — и всё! Таковую неподвижность способны определять даже и мальчишки в восемь лет. Как они погибли? Ребёнку было немногим больше, чем новорождённому брату.

Вид мёртвых людей не испугал. Тело женщины и её дитя пролежало на полу изолятора дня два, и эти два дня, не менее трёх раз в день, я заглядывал в окно изолятора. Что-то непонятное тянуло глядеть на трупы. Происходило и другое: когда я смотрел на мёртвых, то из окна другой комнаты за мной наблюдала доктор Анна Ивановна. Так всегда бывает: когда мы чем-то интересуемся, то в такой момент кто-то может наблюдать и за нами. Закон.

Возможно, что моё любопытство и бесстрашие перед мёртвыми заинтересовало доктора Анну Ивановну.

Только когда сам состарился, то заинтересовался: почему очень старые люди не плачут ни на чьих похоронах? "Ревут и стонут" молодые, а старушки — нет! А чего плакать? Скоро и наша очередь наступит! По этой причине меня интересовали мёртвые? У меня был шанс превратиться в мёртвое тело? Возможно, что сам того не понимая, я "примеривал" смерть на себе? Готовился к тому, что мог и сам точно так же лежать на полу? Кто знает!

Сегодня думаю, что тогдашняя такая "тренировка" укрепила меня настолько, что вид мёртвого человека абсолютно не трогает меня и до настоящего времени. Не испытываю никаких эмоций при любой степени родства с усопшим. Возможно, что такое моё поведение — отклонения в психике, но желания исправить отклонения не испытываю. Да и поздно это делать. Если я с отклонениями прожил семь десятков лет, то прожить с ними ещё хотя бы десять не представляет большого труда.

Моё безразличие и отсутствие эмоций на смерть Анна Ивановна заметила, и я стал желанным гостем во врачебном кабинете. Что-то похожее на "родство душ" появилось между нами, но с небольшой разницей: она была пожилая и знающая своё дело врач, а я — не боящийся смерти мальчишка.

Я мог заходить в её кабинет без стука в любой момент работы. Она с пониманием относилась к лагерной скуке, и, наверное, ей мечталось, что белобрысый мальчик с торчащими ушами может стать в будущем светилом европейской медицины… западной медицины… если, конечно, уцелеет во всём этом ужасе со скромным названием "война". А чтобы он мог стать светилом медицины в будущем, то нужно сейчас его "приучать к реалиям текущей жизни". Тайное желание всех взрослых: они мечтают о любви детей к их профессиям.

Анна Ивановна, милый и добрый человек, скажите, ну что могло быть интересным для мальчишки восьми лет в вашем кабинете? Да, был один интересный случай в в твоём кабинете: однажды на приёме увидел на ногах посетительницы из перемещаемых сросшиеся пальцы! Это было так удивительно! В начале войны женщина получила ожоги ног, но, слава Богу! всё обошлось без гангрены, зажило, только вот пальцы срослись. Анна Ивановна предлагала женщине разделить пальцы, и, вспомнив её разговор с пациенткой через сорок лет, понял, что она была хирургом. Но женщина из перемещённых не согласилась:

— До лучших времён… Как после операции передвигаться-то буду?

Хочу честно признаться: медицинских задатков у меня нет от природы. Тогда я заглядывал в окно врачебного кабинета Анны Ивановны с улицы от скуки и безделья, но повторяю, она мне не запрещала присутствовать и в кабинете. Наблюдать с улицы было лучше: когда наступали страшные для меня моменты в её практике, то от окна я мог убежать, а из кабинета труднее было это сделать: уже тогда я не хотел, чтобы мои страхи видел кто-то другой. Это удивительно: мёртвых я не боялся, но не мог переносить медицинские действия над живыми. Жалко мне было живое! Однажды я видел, как она из-под кожи на лбу мужчины, из всё тех же перемещённых, Анна Ивановна вытянула что-то белое и длинное, как солитёр! Мужчина заорал благим матом, но не упал в обморок, устоял. Подготовка к операции началась в моём присутствии, но что-то меня заставило удалиться с места проведения операции, и её финал я наблюдал из окна. Откуда во мне уже тогда была такая хитрость? Мужчина после операции вышел из кабинета с забинтованной головой, и, придерживая правой рукой бинты, двинулся своим ходом в барак. Что это была за операция, что такое удалила Анна Ивановна из под кожи перемещённого — не знаю. Ясно было только одно: мужчина обращался за медицинской помощью сам? В кабинет Анны Ивановны он пришёл "на своих двоих", его никто под конвоем не приводил. Получил он помощь? Получил, ушёл живым точно таким же способом, как и пришёл: ногами. Можно операцию по удалению чего-то длинного и белого из-под кожи человека отнести к "медицинским экспериментам на заключённых"? Думаю, что "нет". Я их не видел.

Только в свои семьдесят почувствовал в себе: да, я бы мог врачевать, но почему не пошёл по дороге врачевания — кто знает?

Глава 11. Лагерь. (Stalag) ДДТ. Гимн запахам.

Что такое лагерь? Это рациональное размещение бараков. Что такое барак? Это длинный сарай в один этаж для размещения максимального числа людей с минимальными удобствами. Бараки польского лагеря номер шесть были сооружением из минимального количества дерева и картона. Учитывая польскую зиму и большое скопление лагерников, отопление в таких сооружениях не предусматривалось. Всё это обнесено проволокой на столбах. Четыре вышки по углам, на которых не всегда почему-то бывала охрана. Такое случалось потому, что лагерь числился "пересыльным", и, возможно, что "верха" считали: "тратиться на какую-то особую охрану нет нужды" Но я могу "очень сильно ошибаться".

Но это только мои воспоминания, другой бывший лагерник, побывавший в этом же лагере, может рассказать другое. Насколько служит моя память, то в "нашем" лагере никого не убили, не замучили, а стрельбу с вышки, что была по левую руку при входе, я слышал только один раз. Был один выстрел, да и тот "неприцельный" Но об этом позже, ближе к моменту освобождения от неопределённости. Я бы так назвал время пребывания в лагере: неопределённость. Вышки меня не интересовали. Оценку, которую можно было дать нашему лагерю в то время — терпимый.

Не престану дивиться родному языку: как следует понимать сочетание слов "наш лагерь"? Если лагерь в Польше был "наш", то чьим в то время был лагерь в Магадане? Какое-то проклятье висит над нами: всегда и все лагеря были только "нашими"! Что в Польше, что в других местах.

С моим "военным" прошлым всё обстояло так: за всю жизнь редко вспоминал лагерь, если не считать моменты, когда о нём напоминали с экрана советские фильмы о войне. Как-то в СМИ проскочила по недосмотру правда о создании "наших" "документальных" фильмов: многие "военные действия" разыгрывались. Всё в таких фильмах исполнялось настолько правдиво, что отличить игру от истинного документа было невозможно. Вывод: не смотрите "документальных хроник о войне", киношники могут и соврать. Не все операторы, и не всегда, делали их в "живую" Дубль — он и есть дубль.

Обманы нужны для вдохновения. Вдохновение нужно для победы. Победа нужна для "слёз на глазах" Кольцо замкнулось. "Символ вечности" Приехали.

Правильными, верными художественными фильмами о войне и лагерях для меня останутся польские фильмы. Когда смотрю фильмы поляков о войне в Европе, то готов подписаться под каждым кадром любого их фильма. Это только моя оценка, могут быть и другие, война была для всех одна, но каждый видел и запомнил увиденное по-своему. В войне я не принимал участия, ни в одного из "двуногого и прямоходящего" не выпустил ни единой пули, а был только наблюдателем того, что война позволяла за собой подсматривать. Согласен, что "тётя Война" не всё и не то, что следовало, показала, но есть ли моя вина в таком "недосмотре"? Поэтому говорить о всей войне разглядывая только свои "картинки" — не могу.