Чтение онлайн

— У Грыня? В банде УПА? — Левандовский даже вскочил со стула.

Лубию в этом отношении нечего было скрывать. Ему уже не раз приходилось давать показания. Протоколы есть, можно проверить. Однако они находились не там, где их искала милиция. В познанском суде ни Лубий, ни Закшевский ни словом не обмолвились о том, что несколько месяцев были в банде Грыня. Впрочем, их об этом никто и не спрашивал. Речь шла только о том, знали ли они Кожуха еще до войны. Оба подтвердили: да, знали.

— В начале 1946 года, в феврале, к уполномоченному госбезопасности в Пшемысле явились трое мужчин: Антоний Закшевский, Александр Лубий, Анджей Кожух. Они заявили, что выходят из подполья. Банда Грыня была разбита, рассеяна. Эти трое решили не идти на сборный пункт, назначенный главарем. Они повернули в Пшемысль, решив сдать оружие, покончить с прошлым. Оружие у них взяли, всех троих перевезли в Краков, там продержали под арестом несколько месяцев и выпустили. Все трое выбрали местом жительства Познань из тех соображений, что в этом городе, куда не направляли никаких репатриантов, наименее вероятна встреча с кем-нибудь из восточных районов, а уж тем более — из банд. Кожух собирался бежать за границу, на Запад, но остался в Познани. Все они осели, друг с другом встречались редко, начав жизнь заново, каждый на свой лад. Раньше они опасались, как бы их не выследили бывшие дружки из УПА и не расправились с ними. После окончательного разгрома банд стали жить спокойнее. Кожух обратился к ним, когда ему понадобилось по суду установить свою личность. В конце концов, если они познакомились летом 1944 года в Восточных Бескидах, то с таким же успехом могли познакомиться за несколько лет до этого во Львове.

— И что же? Вы не знали его настоящей фамилии? — насмешливо спросил Левандовский, интонацией подчеркивая, что не верит Лубию.

— Не знал. А какая была его настоящая фамилия?

Они оставили его вопрос без ответа.

Как попал в банду Кожух, Лубий не знал. Он упорно повторял: „Не знаю!“ Левандовский на него прикрикнул. Лубий стал божиться. На эту тему они никогда не разговаривали. Прошлое было личным делом каждого и никого не касалось.

— А вы?

— Я политикой не занимался. До войны работал во Львове на фабрике, тогда я был еще мальчишкой. В войну, после 1941,— поспешно уточнил он, — устроился водителем в Украинское бюро взаимопомощи. Мы развозили по деревням товары и оружие.

Когда русские шли на Львов, мой начальник сказал, что надо уходить в горы, а не то нас перережут. Мы взяли машину и поехали подальше в горы. Там собралась уже уйма народу. Поляков, украинцев. И немцев тоже. Закшевский был стопроцентный поляк. А Кожух… — Лубий призадумался. — Он был так себе, ни рыба, ни мясо, не поймешь, что за человек, говорил, что поляк, католик…

— Почему он пошел в банду? Ведь вы полтора, нет, целых два года были вместе. Неужели ни слова он вам не сказал?

— Ничего. На следствии он показал, что был в Армии Крайовой, и командование приказало им скрыться в лесах. Ну а уж в лесу… Кого там только не было?

— Честных людей наверняка не было, — резко возразил Левандовский.

— Честных не было. — Лубий с ним не спорил. — Но я не знал, что он вовсе не Кожух…

Левандовский выдвинул второе обвинение. И снова услышал: нет!

— У него в гостинице, в „Сьвите“, я был 15 мая под вечер, часов в семь. Через два часа вернулся на базу. Можете проверить по нарядам.

— Знаю я ваши наряды, — пренебрежительно фыркнул Левандовский. — Филькина грамота!

— Расспросите людей. В девять я был на базе. В семь — у него.

— Как он был одет?

— При мне переодевался. Снял костюм, надел пижаму. Собирался лечь спать.

— А парик тоже снял?

— Какой парик? — В голосе Лубия звучало неподдельное изумление. — Я представления не имел, что он носит парик.

— Представления не имели? — Поручик протянул Лубию фотографию убитого с голым черепом. — Разве он не так выглядел в лесу, у Грыня? Может, скажете, что у него были тогда волосы?

— Всегда были. И тогда, и после.

— Итак, вы не знали его настоящей фамилии, не знали, что он носит парик, ровно ничего о нем не знали, но в суде свидетельствовали, как по-писаному… Ох, Лубий!

— Не знал я, — прошептал тот, уже не способный к самозащите.

— Продолжим… Прокурор еще с вами поговорит, суд разберется. В больницу вы к нему ходили?

— Был несколько раз.

— Откуда вы знали, что он лежит в больнице?

— В январе он написал мне из Познани, что поедет в командировку, остановится в „Сьвите“ и хочет со мной повидаться. Я пришел в гостиницу. Там мне рассказали про аварию и дали адрес больницы. Я заходил к нему раза три. Как-никак человек воротился с того света. Потом я бывал у него в гостинице…

— Каждый день?

— Ровным счетом два раза. Когда ехал в Познань и на обратном пути.

— А после?

— После? После уже ничего не было. Зачем бы я стал туда ходить? Он простился со мной, сказал, что едет домой. Очень боялся ехать в Познань на машине.

— Когда же, Лубий, — Левандовский вновь повел атаку, — вы оставили там пачку „Спорта“?

— Какую пачку? Где оставил? — удивился тот.

— В гостинице, в номере у Кожуха, на столе.

— Я оставил?

— А кто же еще? Вы курите „Спорт“. Никаких других сигарет не признаете.

— Может, и оставил. Черт его знает. Мало ли пачек сигарет теряется в пути? Не помню. Зашел я к нему, перекинулся с ним двумя словами и уехал на базу. Вот и все.

— В общем, пай-мальчик… Только вчера вы почему-то предложили ехать в „Оазу“, откуда можно уйти черным ходом, и попытались это сделать! Если у вас совесть чиста, чего же вы испугались?

— Вас испугался.

— Меня? У кого совесть чиста, тот меня не боится.

— Я и не подумал, что вы из милиции. Но вы уж очень темнили и мне показались подозрительным. Кожух никогда не говорил ни о каком Левандовском. Это был чертовски осторожный тип. Не то что своих знакомых, он и жену нам ни разу не показал. А тут вдруг прислал ко мне чужого человека. И о Закшевском вы знали. Я испугался…

— Он чего-то боялся, вы боялись…

— Ну да, после того, как расправились с Закшевским…

— Что? — удивился Левандовский.

— В январе, — рассказывал Лубий, — Кожух предложил мне встретиться, чтобы поговорить о Закшевском. Я и не знал, что того убили. Кожух пожаловался, что Закшевский, дескать, вымогал деньги и грозился, что, если Кожух не откупится, всем разболтать насчет банды УПА, а это, конечно, не больно приятно. И еще он будто бы грозился отказаться от своих показаний в суде. Мне не верилось, что Закшевский способен на такое дело.

Но черная кошка между ними пробежала, факт. К счастью — это Кожух сказал „к счастью“ — на Закшевского напали бандиты и прикончили его. Убили и ограбили, деньги взяли…

— Каким образом Кожуху стало известно, что у Закшевского взяли деньги?

— Не знаю, он не говорил. А вообще-то весь этот разговор он, по-моему, затеял, чтобы меня припугнуть. Мол, если и ты сболтнешь лишнее, тебе тоже несдобровать.

— Сочиняете, Лубий, бабьи сказки, — усмехнулся Левандовский.

— Ей-богу, правду говорю! Когда вы сказали о Закшевском и что хотите со мной работать, страх на меня нашел…

Лубия отправили в камеру: „Поговорим попозже, когда перестанете путать“. Прокурор санкционировал арест в интересах следствия.

— А если не он убил Кожуха? — неуверенно спросил Левандовский.

— Сильно сомневаюсь, что в наших руках убийца. Да и вы тоже! — съязвил майор.

Этого района Варшавы Левандовский не знал, хотя довольно часто бывал в столице. Автобус вез его долго, часто сворачивая. Наконец остановился у нового многоподъездного дома. Поручик пробежал глазами по списку жильцов, поднялся на пятый этаж. Широкий коридор с дюжиной дверей. Он отыскал нужный номер, позвонил.