Польский детектив
Шрифт:
Анджей нахмурил брови. О чем он думал? Огорчала ли его перспектива разлуки с ребятами, среди которых он уже нашел себе друзей? А может, он думал, как это получилось, что и эти мальчишки, и он, и Агнешка лишились семьи?
Он сердито буркнул:
— Чтоб она провалилась, такая жизнь. Почему я все время должен расхлебывать кашу, которую заварили взрослые? Скажите мне, пан капитан, почему? Ну, если все так, как вы говорите, то, понятное дело, все мои планы к черту. Кто-то же должен заняться этой сопливкой. Не Мариолка и не мой отец, конечно. Они бы ее воспитали, не дай господи!»
15
Я устала читать. Поэтому с удовольствием начала рассматривать следующую подборку — она гораздо тоньше предыдущих. В ней собрано то, что осталось от протоколов допросов остальных полусвидетелей-полуподозреваемых после того, как Хмура вырезал фрагменты, уже известные мне по главам «Откуда взялся цианистый калий на когтях Йоги» и «Симпатии и антипатии кота Йоги».
Я бегло просматриваю эти страницы и убеждаюсь, что тут нет ничего интересного. То, что важно и как-то по-новому освещает уже известные обстоятельства дела, Хмура подчеркнул красным карандашом, облегчив мне работу. Обрывки протоколов сложены беспорядочно, я не вижу в этом ни системы, ни какой-то цели — ни по датам, ни по тому, кто дает показания.
Сверху лежит то, что осталось от допроса домработницы супругов Барсов, гражданки Катажины Налепы.
Осталось от него немного. Во всяком случае, можно узнать, что Катажина Налепа родилась в деревне Казимеровка 59 лет назад, что она вдова. До войны работала у одной знаменитой актрисы, но та, как уехала в сентябре тридцать девятого со своим покровителем, или, как Катажина его называла, «ихним другом из правительства», так больше и не вернулась. Это не отбило у Катажины Налепы охоту вращаться в артистических кругах. Наоборот. Унаследовав оставшуюся от актрисы квартиру со всей мебелью и добром, она организовала там во время войны нечто вроде пансионата, а официально это называлось «частная столовая с домашними обедами». Она давала кров и пропитание многим коллегам своей бывшей хозяйки, а если кто был без гроша за душой, кормила в кредит. Сегодня она была бы богатой дамой, ведь дела все-таки шли неплохо, но все это хозяйство сгорело во время восстания. А ее как раз первого августа понесло на другой конец города, в Волю, где один знакомый заколол поросенка и обещал ей недорого уступить хороший кусок. Так что домой она уже не вернулась, и даже сбережения ее, которые в железной коробке были подвешены в трубе на веревке, пропали. Весь дом сгорел и рухнул. Катажина считала это исключительной подлостью судьбы, а в образе этой судьбы выступала, по ее мнению, бывшая хозяйка. Ведь это от нее получила Катажина все, что имела, так кто же другой мог и отнять? Сглазила — из мести. Видно, донес ей кто-то там, за границей, что Каська в ее шляпе с пером и лисьей перелине по воскресеньям в костел ходит и в первом ряду садится, чтобы видели все, с кем она раньше на черной лестнице сплетничала, какие туалеты были у актерки…
Думаю, что Хмура со всей знаменитой стоической терпеливостью выслушал Касины откровения только затем, чтобы в самом конце узнать, за что Катажина Налепа ненавидит Божену Норскую.
Правда, к Иоланте Катажина относилась хорошо. Вот что она говорила:
«Пани Иоланта — простой была человек. Приходила ко мне на кухню, смотрела, что я делаю, и все дивилась, как это ладно у меня получается. Говорила, что сама не умеет хозяйство вести. Жалко мне ее было. Уж такая была бестолковая, ну — ни рыба ни мясо. К примеру сказать, как мука из прорости. Извиняюсь, пан капитан знает, что это такое? Галушки из нее сделаешь — тянутся, как резина. Пирог испечешь — что твоя подошва, тьфу. Ну, а они ее завсегда дурой выставляли. Только она за дверь — тут же шу-шу-шу да хи-хи-хи. Сколько раз сама слышала. В тот вечер она тоже ко мне пришла. Я ей крепкого чаю заварила, такого, какой она любила. Села она за кухонный стол и так долго сахар размешивала, что я уж думала, она дырку в стакане провертит. А на руке у нее, смотрю, блестит что-то. „Красивая, — говорю, — у вас браслетка. Я в этом разбираюсь, моя довоенная хозяйка любила разными побрякушками обвешаться, как рождественская елка“. Пани Иоланта протянула мне руку, чтобы я поглядела как следует. Веточки ландышей там были, хитро придумано: стебельки серебряные, листочки зелеными камушками выложены, а цветочки из бриллиантиков, и все держится на широком золотом двойном обруче. „Ого, — говорю, — чудная вещь и дорогая, видать…“ Засмеялась она, да странно так засмеялась, будто плакать ей, а не смеяться хотелось. И говорит: „Эх, милая пани Кася, если бы это было настоящее… Фальшивое. Подделка, понимаете?“ Чего уж тут не понять. Я когда после войны денежки на старость копила, то одно, то другое покупала, и приходилось смотреть как следует, чтобы медь да стекляшки не подсунули. А все мне казалось, что я где-то такую же браслетку видела… И вспомнила! Вот и говорю: „Видать, мода такая пошла теперь, потому что точь-в-точь такая браслетка есть у нашей хозяйки, у пани Барс, значит“. — „А вы откуда об этом знаете?“ — спрашивает пани Иоланта. Отвечаю: „Я как-то вошла в ее спальню, чтобы убраться там. А она сидит перед зеркалом и примеряет, да только там не одна браслетка была, а больше: и бусы, и сережки. Как увидела меня, сразу сняла и в ящик туалетного столика швырнула. И давай на меня кричать: „Катажина, не видишь, что я одеваюсь? Стучать надо, когда входишь!“ Тоже мне, барыня важная…“ А пани Иоланта слушала, слушала, да вдруг вся и побелела, будто стенка. „Плохо вам, — говорю. — Видать, лишнего выпили. Сейчас капель дам“. Она только головой покачала, что, мол, ничего не надо, и выскочила из кухни, будто гнался за ней кто.»
Этот фрагмент показаний Катажины Хмура обвел красной чертой. Другой отрывок касался отношения Катажины к ее хозяйке, он заинтересовал Хмуру, а значит, и меня тоже.
«Пани Барс? Какая там она пани! Я настоящих дам видела, знаю, умею даму от дамочки отличить. Один раз ей педикюрша нечаянно палец порезала, так эта „дама“ таз с водой, в которой ноги мочила, на голову бедной девушке опрокинула. Потом бедняжка у меня на кухне сушилась и горькими слезами плакала. Ни одна настоящая дама так бы не сделала. А уж как мой хозяин, пан Барс, с ней мучается! Ведь из-за всякого пустяка она ему скандалы устраивает. И зачем ему было жениться? Так нам было хорошо и спокойно вдвоем, хозяин да я. Все, бывало, сделаю, приготовлю, все вовремя, как надо. И всегда говорил, что больше уже не женится. По-настоящему-то он только первую жену любил. Бывало, поставит перед собой ее фотографию и смотрит, смотрит… Красивая была женщина, только в войну в концлагере здоровье потеряла и недолго потом жила, бедняжка. А вторая, грех жаловаться, вежливая была, да и не встревала в хозяйство. Первое дело, что и не разбиралась ни в чем, телятины от говядины не умела отличить, а второе, времени у нее не было, она только сигала с одного собрания на другое. Все ничего, вот только если бы еще „товарищем“ меня не звала! „Товарищ, можете подавать обед“. Какой я ей товарищ?! Я с ней гусей не пасла. Ну, и учила меня день и ночь, что Маркса надо читать, а когда кто звонил по телефону, то надо было пана Барса звать „товарищем“: Я ей на это, что лучше бы она мне где-нибудь „Прокаженную“ нашла, была у меня эта книжка, от первой еще довоенной хозяйки осталась, и всю войну я эту книжку читала. Только сгорела она, когда восстание было. Вот это была книга! Другой такой на свете нет. Она мне говорит, что я несознательная пролетариатка. А я ей: „Какая там несознательная, вдова же“. Только один раз вот так и поругались с ней. А с „товарищем“ что вышло. От постоянных ее поручений все у меня в голове перепуталось, аж язык стал заплетаться. Позвонил кто-то, а я и говорю: „Мой товарищ хозяин ушел, будет только к обеду“. Так мне потом запретили к телефону подходить… Ну, разошлись они, мой хозяин и его товарищ жена. И сколько лет мы одни жили. Пан Барс говаривал: „И что бы я без тебя делал, Кася? Кроме тебя, никто мне не нужен на всем белом свете. А как умру, все тебе оставлю. Мой дом — это твой дом до самой смерти“. Да что там, мужик он и есть мужик. Окрутила его эта потаскушка, вот и все. Вот тебе и все обещания. Я ее терпеть не могу, стерву такую, прямо в ложке воды бы утопила! И вместе с котищем этим, который на нее был похож…»
Последние две фразы Хмура подчеркнул красным карандашом. На полях приписка:
«Неприязнь к актрисам! Способна ли Катажина на убийство в надежде получить наследство после Барса?»
Вопросительный знак, поставленный Хмурой в конце этой приписки, так велик и внушителен, что уже сам по себе является ответом. Катажина Налепа принадлежит к тому типу женщин, которые сводят счеты зонтиком, а не ядом. А скорее всего — язычком, острым, как нож у хорошей хозяйки.
Второй протокол в этой подборке — показания Мариолы Прот.
С Мариолой Хмура обращается мягко. Видимо, у него к ней слабость. Я вспоминаю, как он сказал Проту: «Я поклонник таланта вашей жены», или что-то в этом роде. Все наиболее важные фрагменты, касающиеся цианистого калия и кота Йоги, уже вырезаны, я их прочитала в другом месте. Но есть еще два интересных вопроса, которые Хмура подчеркнул, как всегда, красным карандашом.
Первый вопрос касается Михала Прота. Хмура поинтересовался, что там на самом деле случилось с его матерью. Действительно ли он был таким плохим сыном?
Мариола отвечает:
«Неправда. Ситуация с матерью — это была трагедия для Михала. Он ее очень любил. А она не любила Иоланту, не знаю, почему. Может, считала, что ее сыну нужна более красивая и умная жена, во всяком случае, более хозяйственная. Потому что мать обожала Михала и была уверена, что ее гениальному сыну полагается от жизни все самое лучшее. Она жила вместе с Протами, но не чувствовала себя дома. Похоже, ей куда лучше было в ее комнатушке без удобств где-то там на Праге или Таргувеке. Она стеснялась друзей и знакомых Михала, они были для нее „важные господа“, она не знала, о чем ей с ними говорить. Обычно она закрывалась в своей комнате, когда они приходили, или убегала на кухню, и не было такой силы, которая вытащила бы ее оттуда. После нескольких попыток, неудачных и оставивших тяжелые воспоминания, он отказался от идеи приучить мать к новой жизни. Потом старушка заболела. Склеротический процесс протекал у нее в острой и тяжелой форме. Он привел к психическим расстройствам, к тяжелой мании преследования. Случалось, она настежь открывала окно и кричала на весь двор, что ее убивают. Когда соседи прибегали на помощь, оказывалось, что она в квартире одна-одинешенька и ничего ей не угрожает. Как-то она даже вызвала милицию. Иоланте пришлось объяснять, что ее свекрови ничего не грозит и что никто ее пальцем не тронул. Или вот, например: она любила ходить по соседям и жаловаться, что она голодает, что сын и невестка ее не кормят. Но ведь она сама вела хозяйство и могла есть, сколько хотела. В конце концов пошли разговоры, что старушку надо отдать в клинику на лечение, потому что к врачу она ходить не хотела, а когда вызвали врача домой и тот прописал ей какое-то лекарство, она стала кричать, что ее хотят отравить. Однажды она подслушала один из таких разговоров и впала в отчаяние: она, мол, не переживет такого сраму, если родной сын, такой знаменитый, такой богатый, отдаст ее в богадельню. Что она под трамвай бросится или утопится в Висле. Но под трамвай она попала случайно. Переходила дорогу в неположенном месте».
На полях замечания Хмуры:
«Меня интересует, что за человек Прот. Мариола не знает, что написал Бодзячек, ей обо всем этом рассказывал Прот. Надо спросить еще кого-нибудь, что на самом деле говорила Иоланта на эту тему. Потому что если Прот действительно обращался с матерью так, как рассказывала Иоланта — по версии Бодзячека, то он может быть способен и на убийство человека, который встал у него на пути. Например — Иоланты или Барса, который перестал давать ему главные роли. Или Мариолы, которая открыто изменяет ему с Трокевичем. Кто-то лжет, но кто? Бодзячек? Мариола? Иоланта?»
После этих размышлений Хмуры снова идет фрагмент показаний Мариолы:
«Зачем я пошла в спальню Божены? Н-ну… Я могла бы наплести, пан капитан, каких-нибудь обычных женских пустяков. Что-де хотела поправить макияж и прическу. И вы бы мне поверили. Кто-то якобы услышал, что я крикнула: „Вот увидишь, я убью тебя!“ — или что-то в этом роде. Так вот, этот „кто-то“ плохо слушал. Я сказала: „Если не прекратишь, я убью себя“. „Себя“, а не „тебя“. А сказала я так потому, что до меня дошли слухи, будто Божена уговаривает Михала, чтобы он уехал за границу вместе с ней и с Барсом. Она клялась, что устроит ему приглашение на лучшие киностудии. Откуда мне знать, зачем она тянет его с собой? Может, потому, что Михал как актер куда талантливее ее, ей легче было бы втереться на западные киностудии, опираясь на него. И еще я думаю, что если бы им удалось уехать, то Божена сразу же бросила бы Барса, а Михала на какое-то время оставила при себе. Она ведь вурдалак — ей надо питаться чьей-то кровью. А я люблю Михала. И вовсе не хочу, чтобы мы расстались и он стал жертвой Божены. И еще. У Михала есть сын, Анджей. Это трудный мальчик, но я люблю трудные проблемы. Люблю преодолевать препятствия, потому что после каждой маленькой победы чувствую, будто снова на свет родилась. Я очень привязана к Анджею и хочу воспитать его иначе, лучше, чем его воспитывала Иоланта. Я хочу, чтобы он был моим сыном, потому что своих детей у меня не будет. Так сказали врачи. Михал все время хотел обратиться в суд с заявлением, чтобы ребенка отобрали у Иоланты и отдали нам. То есть ему, Михалу. И вот Божена хочет отнять у меня мое счастье! И Михала, и Анджея, обоих сразу?! Ведь без Михала никто не отдал бы мне Анджея. Я сказала Божене, что хочу поговорить с ней, и мы вместе пошли наверх, чтобы можно было говорить свободно, без свидетелей. Она подтвердила мои догадки. Да, сказала она, она хочет отнять у меня Михала — и отнимет. Потому что Барс ей уже надоел. У нее теперь такая слава, что Барс ей больше не нужен. Она высмеяла меня и мои „материнские заходы“. „Это пережиток варварства — предрассудок, что будто бы материнство — самое важное дело в жизни женщины“, — так она сказала. „А из Медвежонка я сделаю за границей идола женщин всего мира…“ И тут я крикнула ей, наверное, громко крикнула, раз было слышно даже на улице, что я убью себя, если она это сделает. Она проворчала: „Так убей себя и отстань от меня“. И стала искать по углам Йоги. Я не могла больше видеть ее. Хлопнула дверью и сбежала вниз».
Густав Нечулло — собеседник неразговорчивый. На вопросы он отвечает лаконично: «Да», «Нет», «Возможно», «Не помню». Чаще всего: «Не помню». Интересно, как он с такой короткой памятью умудряется снимать фильмы? Ведь режиссер должен помнить о стольких вещах одновременно! Снимая конец, помнит ли он, о чем шла речь в первых эпизодах? А может, он просто живет по принципу: короткая память — долгая жизнь?
Сговаривался ли он с Бодзячеком против Барса? Нет. Правда ли, что он «взял на время» драгоценности Иоланты, которые она получила от Прота, чтобы сделать копии, а потом, возможно по ошибке, вернул Иоланте подделки вместо оригиналов? Нет. Обещал ли он Михалу Проту дать хорошую роль, если ситуация в «Вихре» изменится и он, Нечулло, займет место Барса? Не помнит. Но ведь он гулял по саду вместе с Протом в тот вечер? Возможно. Мучила ли его ревность, когда Бодзячек демонстративно ухаживал за Лилианой Рунич? Ничего подобного! Обвиняла ли Иоланта Михала Прота в издевательстве над собственной матерью? Не помнит. Правда, тут он оказался более разговорчив и добавил пренебрежительно: