Чтение онлайн

Я вздохнула. По крутой дорожке ходит справедливость — и много ям и ловушек подстерегает ее…

Я попрощалась с Хмурой и поехала на другой конец города в кафе Союза писателей. У меня появилось непреодолимое желание увидеть кого-нибудь из участников джежмольской трагедии, и я не сомневалась, что застану их там. Писательский клуб притягивает не только литераторов, но и членов других творческих союзов.

Я уселась в уголке, как обычно. Пани Стася принесла мне большую чашку кофе. Я закурила и окинула взглядом оба маленьких зала, объединенных широкой аркой.

В первом — если считать от входа — главное место занимает большой овальный стол с удобными креслами. Здесь всегда располагаются режиссеры и артисты. Я замечаю среди них характерную, сутуловатую фигуру моего любимого актера, который восхищает своей горькой и снисходительной, циничной и трогательной усмешкой над жестокостью этого мира. Рядом — темноволосая, кудрявая голова режиссера, автора популярного телесериала. Длинноногие, эксцентрично одетые девушки. Главный объект их внимания — конечно же, Трокевич. Это он, длинноволосый и небрежно одетый, нераздельно царит в этом кругу. К нему устремляются все глаза, когда он входит. Его творческие планы неустанно всеми обсуждаются. Что снимает? Кого снимает? Он на вершине своей славы и принимает всеобщее поклонение как нечто само собой разумеющееся.

Я знаю, кого уже никогда не увижу за этим столом. Славомира Барса и Божену Барс-Норскую. Их давно уже нет в Польше. Однако я до сих пор ничего не слышала о творческих успехах Барса, и никто толком не знает, где он и чем занимается. Видимо, подвел его мистер Пирсток. Зато о Божене говорят. С усмешкой. Кто-то показывает западный журнал, блестящий, разноцветный, он идет по рукам. Вот где можно увидеть нашу звезду, она рекламирует пудинги и печенье. Божена предстает на снимке солидной дамой, заботливой хозяйкой дома, нежной матерью, она окружена смеющимися детками, которые радостно протягивают ручонки к блюду с пудингом — мама только что испекла это чудо! К лицу Божены приклеена сладенькая, умильная улыбочка…

К столу подсаживается Нечулло. Он по-приятельски приветствует Трокевича, который отвечает на эту фамильярность чуть заметной гримаской раздражения. У Нечулло теперь свое кинообъединение, возникшее на развалинах «Вихря». Он похлопывает по плечу молодую актрисочку, видимо, обещает ей роль, громко приглашает того юного, талантливого актера, которого еще Барс хотел взять в «Вихрь» вместо Прота, — и Нечулло не забыл об этом. Актер смущенно улыбается, отворачивая свое мальчишески-задиристое лицо с совсем еще по-детски пухлыми губами. Он знает, что, если Нечулло приглашает выпить, платить будет приглашенный.

Лилиану Рунич я здесь не встречу. Говорят, она порвала со всеми старыми знакомыми и переживает какой-то нервный кризис. Зато я могу восхищаться ее работами, развешанными на стенах нашего кафе. Такой тут обычай: каждый художник время от времени устраивает маленькую выставку последних работ. На этот раз Лилиана показала эскизы к театральной постановке «Балладины» Словацкого. Декорации великолепны, но есть в них что-то грозное и таинственное. Что интересно, на этих набросках лица Алины и Балладины почти идентичны. Жертва и преступница, которая, совершив убийство, впоследствии сама приговаривает себя к смерти, — один и тот же человек. Так увидела двух этих женщин Лилиана Рунич. У обеих продолговатые лица, обрамленные длинными, гладко спускающимися на плечи волосами, карие глаза, глубоко посаженные, слишком близко к тонкому носу. Я где-то видела это лицо… Я никогда не встречалась с Иолантой Кордес, но в моей памяти сохранился ее образ, запечатленный на фотографии из папки Хмуры. На фотографии, которую она подарила своему мужу, Михалу, в пятнадцатую годовщину свадьбы…

А вот и Михал Прот. Он входит в гардероб, и там сразу начинается суматоха. Ведь он не один. Вместе с ним пришла на обед вся семья: Мариола, Анджей и Агнешка. Работа Мариолы не позволяет ей отдавать много времени домашнему хозяйству, а хозяйство не маленькое: попробуй-ка накорми каждый день четырех человек. Анджей держит за руку Агнешку, которая строит кокетливые рожицы перед зеркалом. Он что-то говорит сестре, сердито хмуря широкие темные брови. Он в этот момент удивительно похож на отца. Агнешка поднимает на него робкий взгляд огромных синих глаз и послушно топает за братом по ступенькам вниз, где в полуподвале разместились два маленьких зала столовой. Анджей явно выполняет обещание, данное Хмуре… Уже снизу доносится до меня громкий, беззаботный смех Михала Прота.

Вот, кажется, и все мои знакомые из Джежмоли, которых я могу увидеть здесь, которым надо здесь бывать — хотя бы время от времени.

Я внимательно осматриваю оба зала, тут большей частью постоянные посетители. В одном углу компания детских писательниц обсуждает какие-то свои проблемы. Кто-то однажды сказал про этих дам: «писательные женщины». Именно так и должны выглядеть писательницы, воспитывающие молодое поколение: они держатся достойно, сдержанно, одеты с солидной элегантностью, старательно причесаны, выхолены. Не то что переводчица, которая сидит недалеко от них и выглядит так, будто в жизни не была у парикмахера. Рассеянная, близорукая, с вечно перекошенной юбкой и перекрученными чулками на худых ногах… В другом углу идет традиционная шахматная баталия. Сражаются старый известный художник и худой брюнет, поэт-цыганолог. Над ними склоняется фигура одного из важных общественных деятелей Союза писателей, записного оратора и страстного спорщика. Кто-то сделал неправильный ход. За эту ошибку ему грозит шах и мат. Оратор багровеет, хотя он всего лишь болельщик. Еще мгновение — и он вырвет фигуру из пальцев игрока! Опомнившись, он тяжко вздыхает, безнадежно машет рукой и отправляется по своим серьезным делам.

Есть в этом зале и еще кое-кто, плохо разыгравший свою партию. В углу, напротив меня, сидит одинокий человек. Со скучающим лицом он попыхивает трубкой и попивает кофе. Это, однако, не значит, что Павел Бодзячек не замечает того, что происходит вокруг него. Его взгляд то и дело останавливается на столиках в центре, которые оккупировала бойкая, болтливая молодежь. Она бесцеремонна, нахальна, жестока и жаждет славы и радостей жизни, она прожорлива, как молодая саранча, она не признает авторитетов и презирает компромиссы. Есть среди них истинные таланты, есть однодневки, прикрывающие затейливой писаниной духовную и интеллектуальную пустоту. Есть те, что не выдержат, и те, что пройдут через все испытания. Те, что опубликовав пару стихотворений, пишут в анкетах: «профессия — писатель», и те, что не брезгуют никакой работой, лишь бы иметь возможность еще и писать. Нигилисты и лирики. Энтузиасты и хладнокровные циники. Разные, разные, но все они молоды, ужасно молоды, и их так много. Это зрелище, должно быть, угнетает Павла Бодзячека, который тоже когда-то был молод и полон надежд, а сегодня он — почти ничто, потому что он — писатель, о котором все забыли. Миновали дни его могущества, он пострадал от того же оружия, которым когда-то сам разил своих врагов: от молчания. Как бы ему хотелось, чтобы молодые с любопытством поглядывали в сторону его столика, жадно прислушивались к каждому его слову — критическому или одобряющему. Как бы ему хотелось, чтобы время от времени кто-нибудь из них, отделившись от ровесников, робко подходил к его столику и присаживался на минуту, чтобы услышать, что думает великий Павел Бодзячек о последней дискуссионной статье в «Культуре». Но им не интересен Бодзячек. Им не важно, что он думает и, вообще, думает ли он. Они даже не знают его фамилии…

Павел Бодзячек отворачивается от молодежи и смотрит в другую сторону, более безопасную. Он ощупывает взглядом зал и останавливается то у столика с людьми из «Культуры», то «Литературы», потом цепляется за «Творчество», задерживается рядом с компанией из «Поэзии» или «Литературного ежемесячника»… Однако нигде он не находит для себя безопасной и радушной пристани. Все крутятся в своих маленьких замкнутых хороводах, как ощетинившиеся гусеницы дубовки, о которых так интересно рассказал Хмуре старый профессор.

А ведь чуть-чуть было не удалось Павлу Бодзячеку залучить себе компаньона на этот вечер, чтобы сообща повздыхать о «трудной ситуации в литературе и безнадежной — в кино». В кафе быстрым шагом влетел Ромуальд Дудко. Оглянулся, ища свободное место и кого-то, с кем договорился здесь встретиться. Павёл Бодзячек уже приподнялся со стула, уже приглашает жестом журналиста за свой столик. Но Дудко улыбается мимолетно и отвечает ему издалека взмахом руки — полуизвиняющимся, полуотрицательным, а в сущности оскорбительным. Что за корысть для Дудко — афишировать свое знакомство с таким человеком, как Бодзячек? Бодзячек проиграл свою партию и опускается все ниже, а Дудко все еще держится на поверхности — как говорят, такое не тонет. С широко раскрытыми объятиями направляется он сначала к киношникам, потом низко кланяется дамам-писательницам, а потом, вроде бы случайно, подсаживается к молодежи. Дудко прекрасно знает, куда и откуда ветер дует, у кого в руках ключ от будущего и с кем лучше всего брататься в такой ситуации. Сегодня он — лучший друг молодежи, советчик и «свой парень».

Лицо Бодзячека становится серым. Не опуская протянутой руки, он меняет характер жеста. Он вовсе не приглашал Дудко за свой столик. Он всего лишь призывал пани Стаею, чтобы заплатить за кофе, ему пора домой.

Он идет к выходу, прямой, надменный, ни на кого не глядя, с выражением горькой задумчивости на благородном лице.

Кто там еще оставался в Джежмоли? Ах, да, Катажина. Я вспомнила о ней, взглянув на Трокевича. Его солнце светит ясно, а солнце Славомира Барса закатилось. Трокевич, правда, не купил Джежмоли, ему стиль не подходит. Зато он унаследовал Катажину. Говорят, она очень довольна своим новым хозяином. Она привыкла к творческим людям, ее не пугают капризы и причуды гения. Тем более что Трокевич ведет холостяцкий образ жизни, он разошелся с женой. Катажина поставила лишь одно условие никаких кошек. И чтобы предотвратить всякие неприятные сюрпризы, добыла где-то пса, не то легавую, не то овчарку. И, говорят, совершенно счастлива.