Чтение онлайн

Он тянул и тащил, тащил и тянул, пока сопротивление усача внезапно не прекратилось. Юноша, не удержавшись на ногах, рухнул на землю, но и лежа продолжал быстро выбирать появившуюся слабину. Длилось это недолго, последовавший за мнимой уступкой рыбины рывок подтащил Тофура к самой воде, и он едва успел упереться ногами в спасительный корень. Вытравив локтей пять, он умудрился накинуть на корень очередную петлю, смотал второй поводок и поднялся на ноги. Вытер о короткие кожаные штаны мокрые, дрожавшие от напряжения руки, смахнул застилавший глаза пот.

Глубина озерной ямы была чуть меньше ста локтей, и, если он соберется с силами, а усач не выкинет какой-нибудь финт, долго мучиться ему не придется. Главное, выдержала бечева. Не зря купец говорил, что её даже глегу не порвать. Правда, насчет глега полной уверенности не было — юноша вспомнил многократно слышанный им в джунглях рев и содрогнулся. Вслушиваясь в этот рев и натыкаясь на следы чудовищных животных, он понимал нежелание земляков подвергать свою жизнь риску, охотясь у подножия плато, на котором стояла деревня, и даже давал себе слово не углубляться в страшные леса больше чем на два-три полета стрелы. Но зеленые дали, открывавшиеся ему с края обрыва, манили его едва ли не сильнее, чем ямочки, появлявшиеся на щеках Дии, когда та улыбалась. Кроме того, джунгли кормили и одевали его и Пайла, и если бы он не поймал в них певуна, то не смог бы выменять у исфатейского купца эту великолепную бечеву. Певуна он ловил для Дии, но девушка испугалась взять страшную на вид перепончатокрылую тварь. Тогда Тофур обиделся, но теперь-то ему ясно, что страх этот наслан был на неё Небесным Отцом неспроста. Он провидел и предопределил и появление купца в деревне, и капризы отца Дии.

Хозяин лавки заглянул в свой хлебный амбар как раз в тот момент, когда юноша тискал его девчонку, и устроил жуткий скандал, а на просьбу отдать дочь замуж за Тофура заявил, что согласится на это, только если тот сумеет показать себя настоящим мужчиной. Юноша не понял, что имел в виду лавочник, и попробовал отшутиться, обещав доказать свое право называться мужчиной самым очевидным способом — наделав тестю кучу внуков и внучек. Услышав это предложение, проклятый лавочник запретил дочери встречаться с «безродным шатуном» и взялся за стоявшие поблизости вилы. Тофур не обиделся. Ко всяким прозвищам он привык, а на Сасфа и вовсе глупо было сердиться — язык у него был без костей, сгоряча и не такое мог ляпнуть. Посмотрим, что-то он запоет, увидев усача… Руки у юноши перестали дрожать, и он вновь взялся за бечеву. Рывок следовал за рывком, бечева впивалась в ладони, и все же после каждого рывка усача ему удавалось подтянуть рыбину чуть ближе к берегу. Пот катился с Тофура градом, безрукавка давно взмокла, ноги гудели, по щиколотку увязнув во влажной земле. Вибрирующая бечева, по которой прыгали блестящие на жарком послеполуденном солнце капли, двоилась перед глазами, и казалось, или она, или жилы на его руках вот-вот лопнут, но неожиданно ход её сделался легче, а затем сопротивление совсем перестало ощущаться.

Судорожно выбирая слабину, Тофур едва не пропустил момент, когда темная масса, принятая им за тень от дерева, начала двигаться, поверхность озера вздулась и скошенный спинной плавник появился над водой. Мигом позже показался и сам усач — гигантский, бурый в ржавых пятнах, сверкающий от скатывавшейся с его боков воды.

Продолжая выбирать бечеву, юноша не мог отвести глаз от поднявшегося из озерных глубин чудища. Пайл не зря говорил, что усач — отважная, хитрая и самодовольная рыба, которая всегда улыбается, широкая морда его действительно ухмылялась злобно и страшно, а в глазах стоял такой гнев и коварство, что в голову видевшему их невольно закрадывалась мысль: кто же кого поймал, кто тут дичь, а кто охотник? Отвага и решительность усача тоже не вызывали сомнений — он пер к берегу, как таран на ворота, неумолимый и сокрушительный.

Тофур замешкался лишь на мгновение, и усач, словно поняв, какое впечатление он должен производить на увидевшего его впервые, воспользовался этим. У самого берега он круто свернул в сторону, ударил серпообразным хвостом и ринулся прочь, используя свободный ход бечевы, чтобы набрать разгон для решающего рывка. Вытравив от неожиданности с десяток локтей, юноша начал придерживать бечеву, потом отработанным приемом, поворачиваясь спиной к воде, перекинул её на плечо, остановил и принялся медленно выбирать.

Почувствовав внезапно появившуюся слабину, он, усвоив урок, бросил бечеву и схватил острогу. Повернулся, сделал шаг к воде и, подняв руки как можно выше, обрушил острогу на голову усача.

Лезвие ударило в покатый рыбий лоб и скользнуло, не причинив ей ни малейшего вреда. Удар только оглушил, лишил усача стремительности, и поворот вышел у него не столь быстрым и изящным, как в прошлый раз. Тофур вновь взмахнул острогой и, когда рыбина уже уходила из зоны досягаемости, ударил снова, вдогонку, в левый бок, чуть выше грудного плавника. Острога выскользнула из его рук, сам он, не устояв на скользком берегу, плюхнулся в темную воду. Ужас перед усачом, которому теперь ничего не стоило расправиться с ним, придал ему сил. Юноша в мгновение ока выбрался на берег и огляделся: гигантской рыбины не было видно, бечева стремительно убегала в воду, а на месте схватки расплывалось бурое облачко крови.

Тофур схватил бечеву. Она обожгла ладони, дернулась раз, другой. Он привычно навалился на неё всем своим весом, и она медленно и неровно, толчками, будто нехотя, стала поддаваться.

Когда усач всплыл, острога все ещё торчала из его бока. Вода вокруг была красной от крови, и он уже не казался таким огромным. Пять, от силы шесть локтей — не больше…

Уже на подходах к деревне они почувствовали что-то неладное, а войдя в нее, начали тревожно переглядываться. Вид четырех мужчин, тащивших на ремнях гигантскую рыбину, должен был вызвать переполох, поднять на ноги и вернувшихся с полей, и на поля не уходивших, заставить выскочить на улицу всех от мала до велика. Никто, однако, не попался им на глаза, не завопил от изумления и восторга, а старуха Баска, целыми днями гревшаяся на солнышке под изгородью своего дома, завидев их, скользнула по усачу равнодушным полубезумным взглядом и вместо приветствия прошамкала беззубым ртом:

— Рыбку для пришлых пымали? Эт-то хорошо. Сасф обрадуется, а то уж с ног сбился, не знает, чем такую прорву народа кормить.

Мужчины, которых Тофур отыскал на ближних к озеру полях и уговорил помочь перенести усача во дпор отца Дии, остановились и засыпали старуху вопросами:

— Пришлые в деревне? Много? Где они? Что делают?

— А на площади. У Сасфа в доме на всех места не хватило. Больно много их пожаловало. Сидят, веселятся.

Спутники Тофура зашевелились, переминаясь с ноги на ногу, словно вьючные животные, услышавшие бич надсмотрщика, и, прибавив шагу, двинулись к дому Сасфа. «Если бы старуха не сказала, что пришлые остановились там, — а где ещё они могут остановиться? — помощнички мои бросили бы, пожалуй, рыбину в дорожную пыль и умчались смотреть на гостей», — подумал юноша с легким презрением. Они любопытны, нетерпеливы и капризны, как женщины.

Совсем недавно они плясали, увидев усача, но стоило им услышать о пришлых, как гигантская, невиданная здесь уже много лет рыбина была забыта. Неужели это тяжелая и нудная работа на полях сделала их такими? Тогда Пайл прав — лучше рыбачить и охотиться, ежедневно рискуя жизнью, чем, ковыряясь в земле, стать таким же восторженным и забывчивым.

Что им до пришлых? Они приходят и уходят, а цели их и дела остаются непонятными. Что сохранилось у него в памяти от тех трех незнакомцев: двух мужчин и чернокожего парня, которые пять дней назад появились в деревне, переночевали у Сасфа, набили походные котомки лепешками s и ушли в джунгли? Ничего. Откуда они пришли, за чем ушли — никто не знает. Пришлые были не слишком разговорчивы, зато Сасф болтал без умолку, и жители деревни слушали его раскрыв рты. Почему? Что он сказал им нового?

Что им до пришлых, если они слушали в основном Сасфа? Размышления Тофура были прерваны появлением Мули — дочери Зейра. Выскочив из-за изгороди, сплетенной из веток и колючего вьюна, она увидела покачивавшегося на ремнях усача, с разбегу остановилась и восторженно заголосила:

— Рыба, рыба, рыба! Тофур поймал большую рыбу!

Хмурое лицо юноши просветлело.

— Вы несете рыбу Сасфу, да? У него собралось много пришлых, все наши там! Я скажу им, что вы несете самую большую рыбу, которая водится в озере! — Выпалив это Одним духом, Мули, сверкая грязными пятками, умчалась на деревенскую площадь, а несшие усача, ускорив шаги, насколько это было возможно под такой ношей, последовали за ней.

Маленькая площадь была заполнена людьми, которые шумно приветствовали Тофура и его спутников. Они уже вволю накричались и наспорились по случаю появления в деревне трех десятков пришлых, но вызванное таким обилием нежданных гостей любопытство и возбуждение не успело остыть и смениться обычной апатией благодаря выкаченному Сасфом на середину площади бочонку хмельной чимсы.

Почему Сасф расщедрился на угощение односельчан, было Тофуру непонятно, и он предположил, что, возможно, это пришлые решили таким образом отпраздновать свое прибытие. Впрочем, судя по тому, что местные жители, рассевшиеся вперемежку с пришлыми на циновках и ковриках, постланных прямо посреди площади, уже передавали из рук в руки оплетенные соломой глиняные кувшины, было ясно: неожиданно разразившийся праздник, напоминавший гуляния, устраивавшиеся здесь по случаю окончания уборки урожая или прихода женихов из соседних деревень, уже не зависел от щедрости лавочника или гостей. Языки развязались, скрюченные рутиной будней души развернулись, и прижимистые обычно селяне будут теперь тащить на площадь заветные кувшины, свежие лепешки, сушеные фрукты, вяленое мясо и прочую снедь до тех пор, пока темнота и усталость не разгонят их по домам.