Чтение онлайн

А сколько в том граде товаров! Даже в Любеке меньше! Кажин день корабли приходили изо всех земель — от Иерусалима и Царьграда, от Кафы и Турецкой земли, от сарачин и от немец.

А храм каменный, во имя Марка Евангелиста! Колонны разноцветного камня, и чудесные иконы будто золотом писаны, а на деле собраны греческими искусниками из разноцветных осколков — до самых сводов и на сводах тоже! Велика церковь, и святые стоят, прехитро резаны из мрамора!

Три дни беглецы ждали в Венеции попутного ветра, и все дни Илюха ходил любоваться в собор. Глазел на четырех позолоченных медных коней святого Марка, что над передними дверями стояли. И на двух убитых змеев, там же висевших.

Авраамий и Симеон все дни молились у мощей евангелиста и прочих многих святых, а те мощи латиняне в Царьграде награбили. А Илюха шарахался от восторга к возмущению, от полета души под сводами Святого Марка до заткнутого носа от вони в протоках меж домами.

Но подул поненте, ветер с захода, и неф с косыми парусами понес Илюху со товарищи через Белое море. До Поречи, Пулы, Осоры и, наконец, Сени, где они сошли на берег после расчета с кормщиком.

«И в тех городах живут хорватяне, язык их сходен с русским, а вера латинская».

Ехать по земле хорватской, где тебя понимают, куда как веселей, чем в немцах, не знающих ни слова на славянском наречии. Города и веси слились в одну нескончаемую череду — Далковац, Марковац, Мала Крсна, Лайковац… И на каждой остановке Авраамий и Симеон молились об успехе путешествия, да о том, чтобы не настигла погоня. Но Илюха и Бежих считали, что их уже не догонят — митрополит Сидор слишком занят делами собора, вряд ли он спохватился раньше, чем через день. А если и спохватился, то посланные по следу наверняка погнались за повозкой. Илюха знал, что если взяться, да расспросить как следует, то можно след сыскать, но это ж надо взяться! Да и кто будет спрашивать — служки митрополита Киевского? Ну и с чего на их вопросы фряжским людишкам отвечать? Чай, не тамошние власти. А коли не догнали до Кьоджи, то дальше можно и не стараться — на море следов нет.

Потому вместо молебнов Илюха с Беджихом проводили время в корчмах, рассказывая о своих странствиях. На такое развлечение собиралось порой человек по сорок, и кто-нибудь обязательно угощал путешественников. В угорской державе, в городе Загребе их даже позвали ко двору сербского деспота Юрия Бранковича, возжелавшего послушать про далекие русские княжества, Новгород, Ригу и прочие города. Царство-то Сербское турецкий царь Амурат попленил, вот и жил деспот с женою, детьми и придворными на чужбине. Выслушал Бранкович рассказчиков, расспросил, велел накормить и даже пожаловал золотой дукат.

Симеон в тот вечер сильно им пенял, что не пошли помолиться в церковь, где в раке лежало нетленное тело одного из младенцев, избитых царем Иродом при рождестве Господа Иисуса Христа. Но Авраамий сказал, что на тот дукат они до дома доехать смогут.

Илюха покопался в бирках с зарубками, выбрал несколько и, старательно сопя, принялся с них переписывать расстояния: «От Загреба до Копрыницы десять миль, и до реки Давы еще миля. Та река у рубежа Словенской земли с Угорскою землею. А от Дравы до Будина двадцать семь миль. И Будин есть град стольный угорского королевства, и стоит на славной реке Дунай. А из Будина за Дунай перевезлись и поехали на четвертый день».

За эти четыре дня они успели переругаться, помириться, и снова переругаться.

В Буде хорошо знали о нестроениях в Польше и Литве — кое-кто из польских панов перебрался в Угорщину в ожидании, пока на родине утихнет. Авраамий считал, что имея охранную грамоту от цесаря, нужно как можно быстрее пересечь Польшу и попасть в Витебск. Илюха с Бежихом все языки намозолили, толкуя упрямому попу, что половину пути придется идти по землям, где нету высшей власти и где каждый князь или боярин мнит себя пупом земли и на письма цесаря плюет. Симеон же помалкивал, поскольку не мог спорить со своим иереем, но тоже понимал, что смысла соваться в пасть ко льву нету никакого.

Жили они на постоялом дворе прямо под Будайской крепостью, весьма великой и обширной, не так давно перестроенной цесарем Жигмонтом, и каждый день долбили суздальским епископу и монаху про обходной путь.

— Никак не мочно через Польшу, — жаловался Симеону Бежих.

— Попадем, как кур в ощип, — вторил ему Илюха.

Симеон соглашался, но тож не мог пробить упорство владыки.

— Скажи авве, что лучше медленно плыть, чем быстро ехать, — наконец нашелся Бежих.

— По Дунаю? — изумился монах.

— По Дунаю до Пожони[iii], оттуда до Вратиславы[iv], дальше по Одре до Соленого моря, там в Ригу и по Двине до Витебска.

— А там уже наша земля, рукой подать, — разулыбался Илюха, стоило лишь подумать о своей вотчинке.

— Да и дешевле выйдет, коней не кормить, — подкинул еще довод Бежих.

Наверное, это и решило дело. Авраамий и так был скуповат, да еще в дороге они поиздержались и дукат сербского деспота пришлось отдать еврею-меняле. Тот долго взвешивал монету, пробовал на зуб, предлагал выдать вместо серебра заемное письмо, по которому в любом городе цесарства евреи отдадут долг… Наконец, со вздохами и причитаниями отсыпал серебряной монеты, уверяя, что любой другой меняла даст меньше, и что от своей доброй души он скоро разорится. Авраамий, оставшийся на постоялом дворе, дабы не оскверниться общением с иудиным племенем, долго плевался и шипел и бурчал, что клятый жид наверняка обманул доверчивых путешественников. «Так сходил бы сам разменял, отче» — чуть было не ляпнул Илюха, но сдержал язык.

Дорога сквозь Моравские ворота, где Господь не дал соединиться Судетским горам с Каменным поясом[v], и дальше до Остравы снова слилась в один сплошной поток городов и сел — Острихом, Комаром, Пожонь, Бжецлав, Брно, Оломуц — и каждый раз Илюха, сверяясь со своими бирками, тщательно записывал, сколько миль от одной ночевки до другой, да где какие чудеса видели.

В Остраве сторговались с лодочником на довоз до Ополя, откуда уже можно плыть на большой барке. Лодочник всю дорогу болтал с Бежихом, рассказывая о событиях в Чешском королевстве со времен разгрома гуситов, и Бежих то мрачнел, то крестился, радуясь, что покинул ставшую такой неуютной и опасной родину. Больше всего лодочник не советовал останавливаться в самой Вратиславе, где лютовал епископ Конрад, изувер и фанатик, сжигавший людей по одному только подозрению в гуситской ереси. Мало того, что он отправлял людей на тот свет почем зря, так еще и перед казнью приказывал волочить несчастных лошадьми по всему рынку.

В Ополе пришлось снова идти к меняле, на этот раз немцу.

— Аутш, всего семьдесят грошей за дукат??? Да он надул вас не меньше, чем на пять грошей! — немедля облил грязью предшественника меняла, а затем, причитая точно так же, как иудей в Буде, отсчитал им кучку мелочи.

Владыко Авраамий долго наливался дурной кровью, но волю чувствам дал только на постоялом дворе.

— Каиново племя! Христопродавцы! — бушевал он, проклиная будайского жидовина и скорбя о недополученных пяти грошах.

— Все они одним миром мазаны, авва, — попытался утешить его Симеон.

— Точно, — рассудительно заметил Бежих, — каждый на менялу допрежь скажет, что обмащик.

— Деньги-то нам в Буде нужны были, — Илюха к серебру относился с уважением, но не убивался, если оно уходило из рук, — а не в Ополе.

Но епископ суздальский все никак не мог успокоиться, высчитывая, сколько еще придется отдать жадным менялам по дороге домой, и проклинал иудеев.

— Не сумуй, отче, вера и род в этом ремесле значения не имеют, все они обманщики.