Чтение онлайн

Вот поэтому Лида причислила Акулю к домашним животным, когда писала сочинение.

Недавно Лида опять встретила Акулю. Долго не видела, а тут идёт и слышит, как кто-то за кустом смородины печально так вздыхает: «О-хо-хошеньки». Девочка сразу догадалась, что это бабушка Акуля, и потихоньку подошла. Смотрит, и правда, сидит на траве Акуля и платье своё штопает.

— Не уберегла? — спросила Лида.

Точно так мама у самой Лиды спрашивает, когда она замарает или порвёт своё платье.

— Как тут убережёшь, — вздохнула Акуля, — ветхое оно у меня.

— А что такое «ветхое»? — не поняла Лида.

— Старенькое. Совсем износилось. На днях, когда дождик шёл, он его на мне постирал. Только перестарался. Вот платье и рвётся…

— Неужели у тебя, Акуля, другого нет?

— Было. Хорошее платье, голубенькое, с кармашками и поясочком. Да пропало куда-то. Вместе с сундучком, в котором оно хранилось, потерялось.

Так они поговорили и разошлись. Лида домой побежала, посмотреть, может, какое-нибудь платьице её куклы Машки для Акули подойдёт. Полудница дырочку на подоле заштопала и за мохнатой гусеницей припустила, которая пробиралась к яблоне. Гусеницу прогнала и сразу куда-то ушмыгнула. Только что стояла возле яблоньки — и нет её.

Оказывается, Акуля катушку ниток на крылечко понесла. Там нитки Ика забыла, когда что-то зашивала. Положила полудница нитки на место и рассказала пауку Федьке Сломанная Лапа про свою беду.

Помолчал Федька Сломанная Лапа, подумал, посоображал, а потом сказал:

— Ты это, Акуля, не печалься. Ночью, как месяц взойдет, приноси своё платье. Мы его с Гошкой заштопаем.

— Угу… — сказал на это Гошка.

Всю ночь, пока полная луна по небу перекатывалась, молча трудились Федька и Гошка над Акулиным платьем. Старались. Только один раз перерыв сделали, когда проголодались. Сбегали каждый на свою паутину, закусили комарами да мошками и опять за дело.

Полудница тоже не спала, под лопухом сидела, ожидала да комаров ладошкой шлёпала. Наконец, когда небо порозовело, а петух, который жил у озера, закукарекал, пауки всё что могли сделали и расползлись по своим паутинам.

Надела платье Акуля, крутнулась на одной ножке и счастливая убежала в огород. Только недолго радовалась бабушка полудница. Она хоть и старенькая, а по огороду всё бегом да бегом. Вот и опять расползлось платье. Непрочной оказалась паутина. Пригорюнилась, а пожаловаться некому.

Весь следующий день просидела бабушка полудница за кустом смородины, опять платье штопала да зашивала. Слышала, как городские хозяева приехали, как Ика ищет свои нитки, а они опять у Акули. Потом Ика с братом картошку полоть вышли, а полуднице даже взглянуть на них некогда — платье зашивает. А что там зашивать — всё шито-перешито, штопано-перештопано.

Как всегда вечером, на закате солнца, возвращались из-за речки две подруги-вороны. — Кар-кар! — каркает одна другой. — А вот и Акулин огород.

Молчит вторая ворона, у неё клюв занят. Несёт она в клюве письмо лешака Спиридона Акуле.

Увидела бабушка полудница ворон, запрыгала, замахала им руками. И вороны бабушку заметили.

— Пи-кир-руй! — приказала первая ворона.

— Ур-ра! — каркнула вторая и выпустила письмо.

Закружился над огородом кусок берёсты, пролетел над шляпой пугала Игната и опустился прямо на грядку чеснока. Подхватила письмо полудница и побежала к себе в малинник, чтобы спокойно прочитать, что там пишет лешак. А чеснок вслед ворчал:

— Нашли куда мусор бросать! Что я вам, компостный ящик, что ли?

Письмо лешака было короткое и строгое:

И всё. И на другой стороне ни слова не написано. Теперь вот гадай, как Акулин сундучок с платьем к Спиридону попал и как его забрать?..

Рано утром, ещё Хавронья Сидоровна сердито хрюкала на всю улицу, ожидая завтрака, а сорока уже носилась над огородом и стрекотала:

— Ах, что я знаю! Ах, какая тайна! Страшная тайна!

Это была та самая сорока, которая прошлой осенью уронила возле Игната семечко.

— Знаю, знаю и никому не скажу, — хвасталась она, пролетая над Игнатом.

Часовой Игнат и виду не подавал, что ему интересно.

— Тайна, тайна! — стрекотала сорока, увидев Акулю.

Акуля и раньше редко показывалась людям, а теперь, когда износилось платье, и вовсе стеснялась.

В это утро она сначала посидела возле маленькой тыковки. Тыковка эта была ещё с мячик величиной, и Акуля пригнула вокруг неё траву, чтобы ветерок тыкву обдувал и солнышко грело. Потом погоняла коровок на картофельной грядке. Когда же притомилась, принялась рыхлить вокруг свёклы землю, а то совсем засохла земелька. Свёкла, как всегда, принялась расспрашивать, какими у неё были бабушка и прабабушка. Очень свёкла любила, чтобы все её хвалили, и бабушку её хвалили, и прабабушку тоже.

А тут в конце огорода на черёмухе воробьи со скворцами поругались. Не любили воробьи скворцов, за то что хвастаются: «У нас в тёплых странах мошек всяких — завались!.. Тепло у нас в тёплых странах и слоны есть!..» Выдумывают они всё, наверное.

— Где же эти тёплые страны? — допытывался самый отчаянный воробей, которого Ика называла «нагленьким». — Где они? Я чи-час же туда слетаю и всех ваших мошек склюю!

Прочирикав это, воробей даже нос задрал — вот, мол, вам, хвастунам!

— Там, — горланили скворцы и показывали на рощу за огородом.

— Так это же роща! — отвечал папа воробей.

— А дальше за рощей?

— Дальше другая улица…

— Вот за другой улицей далеко-далеко и есть наши тёплые страны.

— Чи-чиво вы болтаете! Туда, за улицу, никто не летает, — чирикал воробей.

— Мы летаем! Мы летаем! — загалдели скворцы. — Если хочешь, полетим с нами. Осенью. Только ты испугаешься и не полетишь.

Спор этот дошёл бы до драки, но тут затрещали ветки, и что-то чёрное и лохматое свалилось с самой вершины черёмухи прямо на крикунов. Это был кот. Он хотел скворцов наказать, чтобы не хвастались. Скворцы от испуга улетели в рощу, воробьи кинулись через огород на свой чердак. А Нестор Иванович забрался в траву, зализывать ушибленные бока.

Папа воробей, когда пришёл в себя, спрашивал у куриц:

— Соседки, вы за огород, потом за рощу, потом за другую улицу летали?

— Куд-куда? — удивились курицы. — Туда никто не летает. Что мы там забыли?..

— А я чи-чиво им говорил! — гордо чирикнул папа воробей.

— Да уж ты у меня умный, будто целый год в школе проучился, — похвалила его воробьиха.

Опять пролетела над Акулей сорока, прострекотала:

— Уж и не знаю, Акуля, открыть тебе тайну или подождать?