Чтение онлайн

Если бы моя собака укусила ребенка, ей бы здорово досталось, я уверен, что так, поэтому моя овчарка, прожив тринадцать лет с тремя моими детьми, даже мысли такой допустить не могла. А эта скотина Ульфик – гореть ему в собачьем аду, если он есть, – кусал меня каждый раз. Кусал неглубоко, но кожу обдирал. Я уже тогда понимал, что собака – друг и помощник человека, а не его хозяин, а какой на хрен помощник и друг, если он кусается, да что за друг вообще такой, если кусается!

Но взрослые почему-то не понимали этого, они спрашивали с пристрастием, не сделал ли я случайно собачке больно. Потом говорили, чтобы не ревел, и мазали йодом царапины. И все! В следующий раз все повторялось в точности так же. Поэтому у меня к десяти годам выработалось четкое убеждение, что собак надо опасаться. Возможно, все так бы и осталось, если бы не случай.

Я однажды собрался на рыбалку. Тогда как-то проще было: накопал червей, привязал удочку к раме велосипеда и поехал – один за пять километров от дачи – на озеро ловить рыбу. Ловить лучше на небольшом мыске, подальше от людей, которых в связи с прохладной погодой на озере отдыхало немного. Забросив удочку, я стал ждать.

Но спокойно половить не удалось – откуда-то прибежала небольшая собака и, облаяв меня, удалилась. Вдалеке раздался ответный лай – и вот уже вокруг меня гавкает и рычит целая стая разномастных собак. Бежать некуда, я прижат к воде, как Чапаев к реке Урал, но повторять его подвиг нет ни малейшего желания: вода холодная, да и плавал я не очень. Помощи ждать неоткуда, а собаки, сокращая кольцо, лают все агрессивнее. Постепенно лай переходит в рычание, и мне уже действительно страшно.

Наверное, от испуга я вспомнил, как на меня с приятелем и его отцом напала выскочившая невесть откуда шавка; она облаивала нас и даже демонстрировала зубы, но отец товарища топнул ногой и, крикнув что-то вроде «пошла отсюда», сделал вид, что поднимает камень с земли. И вдруг собака, казавшаяся до этого смелой и злой, увидев, что ее не боятся, поджала хвост и убежала.

Я осмотрелся вокруг и, подобрав две здоровые палки, с криком запустил их в собак. Я даже не успел удивиться, как вся стая, прекратив лаять, обратилась в бегство. Ничего не соображая и продолжая кричать, я побежал за ними, поднял одну из палок и запустил вдогонку, и тогда даже сомневающиеся собаки, остановившиеся на некотором расстоянии, пустились в бегство. Стая удрала! Большая стая злых собак испугалась маленького мальчика без зубов и когтей, мальчика, который сам боялся, который так сильно был напуган, что, начав кричать и кидаться палками, побежал на стаю. И тогда собаки перестали быть ему страшны, и он, победив себя, уже никогда не будет их бояться.

А взрослые-то, похоже, были правы: псы кусают только тогда, когда чувствуют твой страх!

Всегда переживаешь за своих детей, особенно когда дело касается их здоровья. Правда, супруга считает, что я вообще не в курсе этих дел, но на самом деле это не так. За дочку и сыновей волнуешься совершенно по-разному, и дело не в том, что мальчики – будущие мужчины, а в том, что я хорошо помню себя в их возрасте. Помню собственные переживания так, как будто это было вчера, поэтому, примеряя на себя их ситуацию, примерно представляю, что чувствовал. И вроде ничего, не так и страшно.

Другое дело дочь – она не такая, как я, и я не понимаю, что девочка ощущает и думает. Когда она болела и перенесла три операции за два года, пусть даже не самые тяжелые, я смотрел на нее и думал: лучше бы все это случилось со мной.

Вообще главный по медицине у нас в семье, как и положено, жена, я только договариваюсь с врачами, больницами, заведующими и так далее. Поэтому, когда супруга сказала, что уже договорилась и младшему будут удалять аденоиды, я немного удивился. Они уже ходили на консультацию: из Москвы приезжает светило на один день в неделю, и он все сделает. В детстве мне тоже удаляли, только не аденоиды, а гланды. Попытаюсь сравнить с настоящим – типа сорок пять лет спустя.

Перед операцией я пообещал сыну рассказать страшилку, после того как он выйдет из наркоза. Да! Эту операцию, оказывается, делают под общим наркозом! Когда мне делали, не было никакого наркоза, а тем детям, которые сильно сопротивлялись, в рот вставляли распорку, и всё, но обо всем по порядку. Итак, в шесть лет родители, что-то невнятно объясняя, везут меня в больницу имени Раухфуса. Бабушка с дедом – врачи – подсуетились, и нас там ждут. На первом этаже меня переодевают в колготки – помните, были такие универсальные коричневые: два шва сзади, один спереди, – синие шорты и клетчатую рубашку, на ногах какая-то красно-коричневая обувь. О, как все помню!

Дело было зимой. Я не очень понимал, куда и зачем меня ведет медсестра. И почему родители, стоя рядышком, машут с первого этажа, а меня ведут по широкой лестнице вокруг шахты лифта, затянутой металлической сеткой. Но! Внимание! Родители пообещали, что после операции мне дадут мороженое, и это зимой! Для меня, как для ребенка, которому и летом редко покупали мороженое, это было чудом. Поэтому мысли об операции меня не терзали, я доверчиво плелся за женщиной в белом халате.

Потом я с удивлением обнаружил, что меня оставляют здесь ночевать и в палате еще пять или шесть детей, но после советского детсада это было не страшно. Наутро долго не понимал, где я и кто что от меня хочет. Я ходил по коридору и считал выложенные линолеумом оранжево-голубые треугольники. Считать я умел уже тогда, а вот писать и читать еще нет. В коридоре меня и отловила женщина в белом халате: «Львовский?» И получив утвердительный ответ, повела в кабинет.

Там на меня надели какую-то пижаму и доставили в следующий кабинет, где посадили в здоровенное черное кресло, бинтами примотали руки к подлокотникам, а голову к подголовнику, потом укутали большим клеенчатым фартуком оранжевого цвета, велели открыть рот и засунули в него блестящую металлическую лопатку, было не очень видно. Одна женщина бинтом держала мне нижнюю челюсть, а другая, надавив лопаткой на язык, что-то сделала другой рукой – и потекла кровь. Она текла по этому желобу ручьем, ее реально было много, боль не запомнилась, но было жутко. Врач достала у меня изо рта кусок мяса, а может, это был пропитанный кровью тампон. Меня отвязали, сняли фартук, сунули в руки кусок марли и велели сплевывать. Затем отвели в палату и – внимание! – не дали никакого мороженного!

Это был провал. Правда, оставалась надежда, что дадут потом. В палате «бывалые» на раз-два объяснили, что мороженого уже несколько лет не дают. Интересно, откуда они об этом знали? Меня зачем-то несколько дней держали в больничке, кормили всякой гадостью, бабушка прислала мне письмо, по-армейски свернутое треугольником, и грамотный пацан из палаты несколько раз читал мне его вслух, другой развлекухи не было. Он вообще был классный, этот пацан. Старше меня, звали вроде Дима. Он был крупный, и голос с хрипотцой. Относился к нам бережно, как к младшим братьям, поддерживал и даже развлекал.

Особенно запомнилось, как он помог одному мальчику: тот очень скучал по маме, а родителей не пускали. Дима взял игрушечную машинку, сказал, что это телефон, дал тому пацану и говорит: «Звони маме!» Мальчик принял игру, «снял» трубку и сказал: «Але». Дима встал за его спиной и стал с ним разговаривать от имени мамы, говорил долго, может, минут пять, а может, и больше. И никто в палате не смеялся и не посмел прервать эту игру. Эти разговоры с мамой по телефону продолжались два вечера, а потом меня выписали. Вот такие воспоминания о счастливом детстве. Никаких наркозов, отдельной палаты и родителей рядом. Только лютая ноющая тоска и, что самое обидное, без мороженного!

Так вот, мой дорогой сын за то, что ты сотворил – по твоему представлению – подвиг, ты попросил подарков на сумму, равную сумме за операцию. При этом ты десять дней сачковал школу, был в палате с двумя родителями, которые тебя отправили и встретили с операции, плюс общий наркоз, одноразовая пижама, эндоскопический метод и в этот же день дома, где тебя всячески ублажали.

Помнишь, вечером, когда я тебе рассказал страшилку о своем детстве, ты, перечислив в качестве компенсации морального ущерба камеру Гоу Про, новый сноуборд, ботинки, крепление и комбинезон, сказал: «Знаешь, когда меня везли на каталке на операцию и я понял, что теперь уже все серьезно и назад дороги нет, мне стало страшно так, что аж всего заколотило. Меня везут, а я думаю: а вдруг меня за плохое поведение на органы продали, может, очнусь, а почки нет, а я даже и не пойму сразу». Про почку – это любимая фраза старшего сына; когда младший чудит, старший говорит, что от него толку никакого, только если на органы продать. Этакий братский черный юмор. Вот, видимо, и врезалось в память. Поэтому он и испугался реально.