Чтение онлайн

На рынок мы не ходим, слишком дорого. И какая-то странная там обстановка – страшные нищие инвалиды, горластые зазывалы, наперсточники. Тесная, крикливая толпа. Неуютно.

Июль, жара. Во дворе чугунная ванна с теплой водой. Мы с Леночкой обливаемся из кружек, заодно достается Угольку. Пес прячется под дом, в прохладную тьму. А мы лезем на чердак. Крыша раскалена, пот и пыль. Мы сбрасываем одежду и ложимся в раскладушку, переплетая руки и ноги. Есть такая игра – касаться тела друг друга – тут и там. Это так… так… Леночкины руки прохладны.

Ее толстая мамаша нависает над нашей раскладушкой – потрудилась же подняться! Голосит без остановки: ужас, ужас, ужас! Что ужас, остается неизвестным. Нас никто не ругает, но Леночка потом долго не приходит.

Военный хлам на чердаке. Пулеметные диски, я уже говорил. Немецкие фляжки, обшитые сукном. Танковое радио. Поломанный бинокль. Снарядные гильзы. Вообще, по всему участку полно такого добра… война. В 1941-м на короткое время немцы вышли к Каналу, стояли на том берегу. Говорят даже, что несколько лихих байкеров прокатились по асфальту Ленинградки чуть ли не до Тверской, чуть ли не до Кремля. Их никто не задержал, не обстрелял – наши окапывались, готовили рубежи. На Левобережной остались ямы от врытых над обрывом танков. В лесу – воронки, окопы, железо. Немцев быстро отжали, но налеты продолжались. По всему поселку стояли зенитки. Моссельмаш долго звали «Второй пост» – от кольца ПВО. Раз на рыночную площадь поставили почти целый Юнкере. Отец, десяти лет тогда, забрался в кабину, нажал гашетку. Очередь прошла над толпой, было весело.

Грачевку во время войны превратили в госпиталь. Хоронили прямо во дворе, в братских могилах. Поставили памятник. На 9 мая приезжали солдаты, устраивали салют – а мы собирали в траве горячие гильзы. Обелиск очень простой – гранитная стела, бронзовая звезда, плита с именами. Одно из первых, и, возможно, лучшее произведение скульптора Бурганова – мы встретимся с ним на Арбате, если доживем.

Бабушка рассказывает: после войны в доме было много трофейного оружия – от пистолетов даже до пулеметов. Все как-то раз унесли соседи, профессиональные воры Сухановы, заодно прихватив дедову библиотеку. Деда едва помню – Беломор, портсигар, кашель. Одеколон, бритва, запонки, галстуки. Водка, графин, хрусталь. Врачи, постель. Войну прошел рядовым – от Москвы до Берлина. Офицер царской армии в Первую империалистическую. Красный командир, орденоносец – в Гражданскую.

Время ускоряется. Вводят совместные школы – для мальчиков и девочек. Вместо гимнастерок, ремней и фуражек мы теперь носим пиджаки и брюки. Вместо перьев разрешают авторучки – прощай, перочистка! Вместо фиолетовых – васильковые чернила, плоские и матовые. Отец приносит откуда-то сломанный КВН. Чинит, приспосабливает большую трубку. Ура, телевизор! Целых две программы – первая и вторая! Хрущев – доклад – культличность, вместо кино. Сам он культличность. Бабушка меня ругает.

Радиоприемник. О! Голоса на разных языках, музыка дальних стран – часами кручу настройку. Особенно нравится зеленый огонек – раскрывает крылья, прячет. Фотоаппарат, «Зоркий-С». Немного поколебавшись, его мне тоже доверяют. Выдержка, диафрагма, фокусировка – это просто! Трудно зарядить пленку. Красный фонарь, проявитель, закрепитель, увеличитель. На чердаке в пыли старый, дедов – без электричества, на солнечном свете.

Каждый день что-то происходит. Белка и Стрелка. Лайка. Гагарин! Титов! Водородная бомба, убили Кеннеди, Ван Клиберн. Леночкин старший брат – стиляга. Американская выставка в Сокольниках. Передача «В субботу вечером». Два батона в одни руки.

3,12, и сразу 3,62 вместо 2,87. Допустим, повышение цен на водку меня и домашних не трогало – но растут и все остальные цены. Идут разговоры сквозь зубы, мне родители грозят – никому! Приезжает бабушкина сестра, очень мрачная, они надолго закрываются. Через годы узнаю: в нашем Новочеркасске восстание, разгромлен райком. Танки. Солдаты отказываются стрелять в народ и переходят на сторону рабочих. За рычаги садятся кэгэбэшники, расстреливают сначала население, потом военных.

Горький. Все иначе. Никаких восстаний. После того же фокуса, повышения цен, наутро ни один человек не вышел на работу. Ни один в целом городе. Цены вернули. В Горьком делают ракеты, реакторы, подлодки. Отец там часто бывает, по работе.

В Лихоборку сливают мазут, она превращается в Амазонку. Дома в поселке ломают, местность застраивают коробками. Мы переезжаем в Тушино и там начинается совсем, совсем другая жизнь.

Через годы в солнечный февральский день мы с Ритой осматриваем Грачевку. Амазонка засыпана, там пустырь, забор, стройка века. Кварталы хрущоб. В школе мусарня. От ограды мало что осталось. Львы и кариатиды заколочены досками, сад вырублен. Лестница на башенку настежь, мы приносим жертву Приапу на балкончике, с видом на окрестности. Морозец легонький, не привыкать. Вороны глядят на нас с черных липовых сучьев.

Проходит время. Илонка невероятно изящна, тонка – ее талию я свободно обхватываю пальцами двух рук. Притом, на каблуках она с меня ростом. Два бездонных колодца, артистичные пальцы, густые волосы и мрамор. Бездны глядят не отрываясь: я твоя. Живет на Фестивальной, посередине между бывшими Ховриным и Аксиньиным… ну, чуть за рынком.

Теперь тут, разумеется, однообразные серые клетки. В 1922-ом где-то здесь, в лабиринте штакетника, родился Боря Бункин. Его отец был геодезистом, как и мой дед; и тоже учился в Межевом. Боря крестился в Акси-ньинской церкви (у Амвросия? еще был жив). Купался: маленьким в Лихоборке, подросши – на Канале. «Будущие летчики», 1938. Бункин слева. На Химкинском водохранилище тогда испытывали гидросамолеты – а строили на другом берегу, в Захарково, мы туда непременно заглянем.

Учился в нашей двухэтажной школе. Вероятно, как и мой отец, как и я, ходил в те же булочную и керосинную лавки. На фронт не взяли: зрение. Поступил в МАИ, работал фрезеровщиком на «Салюте» – это бывший «Гном», построенный французами в 1912 году завод авиадвигателей. Фарман, Ньюпор, петля Нестерова – это все гномовские моторы. Монстр МИГ-25, ракета с пилотом – их работа. Теперь СУ-27, ТУ-344. А еще Салют делает замечательные байдарки. Мы туда еще обязательно наведаемся, по дороге в Лефортово.

После войны Бункин пошел в «Алмаз» – снова на Соколе, возле МАИ – через дорогу. Делали «Беркут» – ракетную систему ПВО. По личному указанию Сталина, в глубоком секрете от верхушки министерства обороны – какая предусмотрительность! Брали совсем молодых ребят, целыми выпусками, брали зэков. Людей страшно не хватало – все, способные держать логарифмическую линейку, уже работали над бомбой и ее ракетой. В системе ПВО было создано два кольца вокруг Москвы. Говорят, Бункин циркулем нарисовал две бетонки, воткнув иглу в Кремль. Помните, как Николай проектировал железную дорогу? Надо бы нам проехаться по этим бетонкам.

После смерти Вождя «Беркут» переименовали в С-25. Тогда все переименовывали. Вот не возьму в толк, почему рекам имена не меняют, если горам можно? Потом были С-75 (Пауэрс, а потом 421 американский самолет во Вьетнаме), С-125, С-200 (Ирак, Югославия), С-300, С-400. 4 марта 1961-го впервые ракетой был уничтожен спутник – противник смог это сделать только через 23 года. Академик Бункин создал несколько поколений противоракетного и противокосмического оружия. Он, слава Богу, жив (2008) и по-прежнему научный руководитель «Алмаза». Директоров же за эти годы отстреляно без числа.

Илонка, кажется, познала секрет счастья. Она довольна жизнью, мелкой должностью в какой-то конторе. Ничего не требует и от меня. Нужно только, чтобы подле нее всегда был мужчина, свой, постоянный. Мы ходим купаться на Залив, гуляем по Грачевке, по парку «Дружба» и Речному вокзалу. О, Речной вокзал!

Построен в 1935-м, к открытию Канала. Москва – порт пяти морей, как гордо! Сталинский план покрыть всю страну сетью водных путей. Теперь это несбыточно. А ведь не так глупо, самый дешевый транспорт. Перебрось Россия воды северных рек в Азию, Афганистан был бы в кармане. Ключ к Ирану, путь в Индию. Странно: заключенных сейчас едва ли не вдвое, чем при Сталине. Отчего канал не выкопать…