Чтение онлайн

И вот стоит она на полке прекрасная, как будто никого не замечает, но чувствует, что среди любопытствующих взглядов один сильнее остальных. Обернулась она и видит бокал хрустальный, да такой высокий и статный, что глаз не оторвать. Засмущалась кружечка, отвернулась, а сама уже словно не в своем блюдце, так и тянет посмотреть на него снова. И началась с этого времени между кружечкой и бокалом любовь неосязаемая. Бокал на кружечку смотрит и словно сладким вином наполняется, а кружечка крутится, вертится, с какой бы стороны себя лучше показать, да на красавца такого наглядеться. И век бы им так друг на друга любоваться, но случилось с ними непредвиденное. Хозяйка, любившая пить из новой кружечки утром, днем и вечером, решила, что убирать ее каждый день на верхнюю полку не стоит. Тянуться высоко, а снизу брать куда проворнее. И наступили для кружечки и бокала мучительные времена. Лишь издали, пока кружечка на обеденном столе с чаем стоит, перебрасываются они влюбленными взглядами.

Так прошел день, другой, неделя, вторая, и решила хозяйка гостей созвать. Накрыла красиво стол, сервиз достала праздничный, бокалы хрустальные, блюда расставила одно другого изысканнее. Смотрит кружечка с полки на друга милого и думает, до чего хорош он среди этого блеска, словно кавалер на балу у королевы.

Но вот пришли гости, расселись, и потекла застольная беседа. Хозяйка суетится, за всеми разом ухаживает, угодить пытается, а довольные гости за ее здоровье бокалы поднимают. Сидят за столом час, два, третий пошел, и веселее как-то стало и разговор шумнее. И вскочил вдруг один из гостей порывисто, доброе слово хозяйке сказать, но не рассчитал своих движений и задел случайно рукой бокал соседа, да так, что бокал тут же об пол вдребезги и разбился. Перехватило у кружечки дыхание, затрескалось внутри что-то, перед глазами все поплыло, смотрит она вниз и поверить не может. Но решилась она мгновенно, оттолкнулась от полки, неслучайно будто ее хозяйка почти у самого края поставила, и бросилась за возлюбленным. Разлетелись осколки в разные стороны, и остались от былой ее красоты одни воспоминания. Ахнула хозяйка в ужасе, но что теперь сделаешь? Подмела она пол, собрала все в совочек и в уголок поставила, не посмела рука выбросить. «Разойдутся гости, – решила хозяйка, – тогда и уберу куда-нибудь».

Посидели еще часок за столом, смеркаться стало. Тут все по одному и засобирались по домам. Закрыла хозяйка за последним гостем дверь и вернулась на кухню порядок наводить. Но только зашла, как тут же вспомнила про потерю свою горькую. Подошла в уголок, посмотрела на милые осколки, вздохнула, погоревала чуток, подумала, взяла совочек и вышла на улицу. Вырыла она ямку чуть поодаль от дома, высыпала туда осколки, засыпала землей, еще раз вздохнула с грустью и ушла.

Легла она спать, а ночью вдруг услыхала: за окном порывистый ветер листья колышет. Открыла глаза, а по всей комнате огоньки играют. Подошла она тихонечко, отодвинула занавеску, а там чудо дивное, на пустом месте раскинулось дерево красоты невиданной. Пригляделась хозяйка и видит, что на дереве цветы распустились, ну точь-в-точь такие же, как на кружечке. А цветы нежные, но прозрачные, будто хрустальные. Луна дерево освещает, а цветочки яркий свет отражают, и весь дом хозяйкин разноцветными лучиками украшают. Вышла хозяйка на улицу, подошла к дереву, потянулась, чтобы один цветочек сорвать, а он сам к ней в руки и свалился. Удивилась она, стала цветок рассматривать, а вблизи он еще прекраснее. И тепло от него такое родное и знакомое, словно вновь она свою любимую кружечку с горячим чаем держит. Присмотрелась хозяйка к тому месту, куда осколки вечером закопала, и догадалась откуда дерево выросло, вспомнила, как бокал хрустальный разбился, а за ним чашечка с полки упала. Умилилась тогда хозяйка любви их стеклянной. А листочки на дереве кружатся от ветра и само дерево словно танцует от счастья.

С тех пор дерево, на радость хозяйке, каждый день и каждую ночь, переливаясь в солнечном и лунном свете, источало любовь и нежность. Постепенно, согретый теплотой одного дерева, во дворе хозяйки раскинулся удивительной красоты душистый сад. Его неземной аромат окутывал всю округу, и к хозяйке все чаще стали приходить гости. Прогуливаясь по саду, они, сами наполнялись любовью и добротой друг к другу.

Так, казалось бы, печальная потеря хрустального бокала и кружечки обернулась для многих чудом пробуждения далеко забытых чувств. И была для всех эта любовь не стеклянная, а самая что ни на есть золотая.

То, что Лисица обведет Ворону вокруг пальца, ясно с самого начала: недаром воронами русский народ с давних пор называет всевозможных ротозеев, растяп, разинь и зевак (как и тех, кто взял на себя труд этих ворон считать) [1] , тогда как лиса прочно ассоциируется с вкрадчивым коварством, хитростью и всякого рода плутнями [2] . И Крылов не обманывает ожиданий читателя, начиная басню с морали, в которой прямо заявляет, чем все дело кончится:

Аксиомы, как известно, в доказательствах не нуждаются, и дальнейший рассказ может показаться едва ли не искусственно «приделанным» к открывающей его сентенции. Л. С. Выготский в «Психологии искусства» утверждал даже, что « мораль , которая идет от Эзопа, Федра, Лафонтена, в сущности говоря, совершенно не совпадает с тем басенным рассказом, которому она предпослана у Крылова» [4] , и ссылается на свидетельство В.И. Водовозова, указывавшего на то, что «дети, читая эту басню, никак не могли согласиться с ее моралью». Последний обеспокоенно замечал в связи с этим: «Басня “Ворона и Лисица” изображает ловкость и изворотливость лисы, которая выманивает сыр у глупой вороны. Ее нравственная мысль – показать, как бывает наказан тот, кто поддается на льстивые слова, – урок очень практический и полезный неопытным людям. Но, с другой стороны, искусство льстеца здесь представлено так игриво, что нисколько не видно гнусности лжи. Лисица чуть ли не была права, обманывая ворону, которой вся вина состоит в одной ее глупости: плутовка забавляет вас своею хитростью, и вы не чувствуете к ней ни малейшего презрения. Здесь смех, возбуждаемый глупой вороной, в ином случае был бы не совсем нравствен. Если над ней посмеется ребенок, сам наклонный ко лжи и лукавству, то цель басни вряд ли будет достигнута» [5] .

В суждении известного педагога XIX века, пожалуй, можно уловить нотки сетований Загорецкого:

Знаменитая Ворона, что ни говори, – тоже «царь-птица», хоть и возведена в высокий сан лишь на словах! Разумеется, в намерения одного из родоначальников отечественной методики преподавания литературы ни в коей мере не входила идейная поддержка лгунишки и доносчика из грибоедовской комедии. Однако, следуя его логике, приходится заключить, что басня «Ворона и Лисица» потенциально вредна [6] : «дедушка Крылов», пришив мораль к басне «белыми нитками», допустил явный логический просчет и оказался не очень-то искусным автором. Такого рода просчеты, конечно, встречаются сплошь и рядом, скажем, в ученических сочинениях. Но к моменту создания «Вороны и Лисицы» Крылов был весьма искушенным литератором и давно вышел из школьного возраста. Могут возразить, мол, и на старуху бывает проруха, однако здесь явно не тот случай, поскольку речь идет не об однократной прижизненной публикации произведения (как, например, это имело место с «Горем от ума» А. С. Грибоедова), а о тексте, который поэт не только имел возможность редактировать, но и редактировал [7] . Стало быть, не заметить своего «промаха» Крылов не мог – на худой конец на него могли указать весьма пристрастные ценители и судьи – собратья по «цеху задорному». Только вот ведь какая штука: правка, которой подвергся текст, вовсе не коснулась вступительных строк. Более того: мораль крепко-накрепко спаяна с басенным рассказом рифмой миру//сыру, а это уже безусловный знак того, что поучение, содержащееся в зачине, для автора не менее важно, чем повествовательная часть. В силу этого решительно не могу согласиться с С. А. Фомичевым, считающим, что «басня <…> теряет четкость дидактической ориентации» [8] , – речь необходимо вести о том, что дидактизм Крылова напрочь лишен педантического схематизма. Гений последнего нашего баснописца переплавляет плоскую умозрительность в многогранную, глубокую мудрость. Вопрос только в том, насколько точно мы понимаем ее.

Что ж, пора заняться текстом. В первую очередь обратим внимание на неопределенно-личную форму сентенции: «Уж сколько раз твердили миру…». Бесчисленные моралисты бесконечное множество раз на протяжении двух с лишним тысячелетий внушали, «что лесть гнусна, вредна», однако относит ли себя к их числу наш баснописец? Ни утверждать, ни отрицать этого читатель не в состоянии, хотя сама неопределенность указания на действователей предполагает некоторую дистанцированность от них автора: он не собирается подвергать сомнению очевидную истину, однако именно в силу своей очевидности она не нуждается и в какой-либо дополнительной аргументации. Рассказчика, кажется, в гораздо большей степени интересует другое: в чем причины того, что истина «не работает» – не идет впрок? Заметим, что универсальность ее утверждается предельно обобщенно мыслимым адресатом: мир в данном случае означает не только род человеческий, но и едва ли не всю тварь Божию.