Чтение онлайн

Вообще наше поведение идет вразрез со всеми собачьими навыками. Вместо того чтобы гнать оленя по всей тундре, бить, стрелять из ружья, мы оттаиваем упряжки туземцев собственным телом, а собак, наоборот, гоняем, привязываем на цепь. Они, нащерив шерсть, прыгают и визжат от злости. Олени пугливо прядают ушами, вздрагивают, шарахаются. Уже было два случая, что сорвавшиеся псы угоняли упряжных оленей в тундру. Мы опасались неприятностей. Но, к счастью, собаки, видимо, не отваживались уходить далеко от жилья и олени находились.

Сегодня приехал Илья Нарич. Это пока единственный знакомый, говорящий по-русски. Он балагур, шутник, любит выпить. Впрочем, это любят они все.

В свой первый приезд, несколько дней назад, Нарич привез шкурку странного зверька. Величиной с маленькую собачку, она светло-коричневого цвета с ярко выделяющимся бурым крестом на спине. Мех густой и, хоть не длинношерстный, но очень пушистый и маняще-нежный.

Вахмистров долго рассматривал шкурку. Вертел ее так и этак, жевал губами, что-то бормотал. Весь его вид выражал, недоуменье.

— Чорт его знает, что за зверь! — воскликнул он наконец. — Не возьму в толк. Шесть лет работаю по пушному делу, а такого не видывал. Милости нет!..

Аксенов следил и улыбался. Нарич откровенно хохотал. Мы все поочередно щупали, гадали.

— Чего уж тут не знать, — пренебрежительно сказал Аксенов. — Обыкновенный крестоватик.

— Это что же такое?

— Песец. Летний песец. Зимой он белый, к весне синеет и зовется „синяком“, а летом буреет, на спине появляется, крест, отсюда и название „крестоватик“.

Песец-крестоватик.

Вахмистрова это весьма сконфузило. Он чувствовал, что в глазах работников факторий, а главное, в присутствии промышленников его репутация спеца пушника омрачена.

— Странно… гм… Милости нет! Первый раз вижу…

— Крестоватик — пушнина не экспортная, — добавил Аксенов.

Нарич хохотал и пояснял окружающим туземцам, как ловко он поставил в тупик „главного“ члена фактории.

Кончилось тем, что, по предложению Вахмистрова, крестоватика за целковый купил инструктор.

— Раз не экспортная, значит, можете приобрести для себя, — сказал заведующий.

К крестоватикам мне еще придется вернуться; здесь я нарочно подробно описал первое наше знакомство не только с этим мехом, но и с самым словом — крестоватик. За исключением Аксенова никто, включая „спеца“ Вахмистрова, не имел об этом звере представления.

Туземцы охотно везут песцовые шкурки и пешки. Пешкой здесь называется шкурка утробного или только, что родившегося оленя. Это красивый и теплый, но сравнительно „не стойкий“ мех. Он боится сырости. Подмоченный и просушенный, быстро „ползет“ — вылезает. Шапки из пешки держатся обыкновенно не больше двух-трех сезонов. По ценности, разумеется, в сравнении с песцом пешка итти не может.

У койки Вахмистрова уже образовались пышные связки цветных шкурок пешки, лоснящихся, будто крытых лаком, и белых, как лебяжий пух, песцов.

Взамен берут хлеб, чай, табак, масло, сушку. К сожалению, все еще не устроена лавка и товары лежат в ящиках. Было бы очень интересно, устроив магазинную выставку, узнать к чему именно потянутся вкусы и симпатии наших клиентов.

Впрочем, есть товар, стоящий вне конкуренции — спирт. Его Вахмистров дает с неохотой и большим разбором. Просят, требуют, клянчат без исключения все. Получают же только сдающие лучшую пушнину или много, на большую сумму. Одному промышленнику, сдавшему три шкурки высокосортного песца, Вахмистров без звука выдал целый литр.

Нарич, как видно, имеет среди туземцев авторитет. Его все промышленники охотно угощают.

Бросается в глаза его старание в присутствие туземцев говорить с работниками фактории как можно больше по-русски. При этом он выбрасывает слова быстро-быстро одно за другим, а так как владеет русской речью вообще слабо, то получается совершенно бессмысленная галиматья. Остальные почтительно молчат. Нарич самодовольно всех оглядывает и хохочет. В его косящих глазах светится откровенная наглость и хитрость.

Когда я беседовал с ним с-глазу-на-глаз, то он держится серьезно, говорит толково, хоть и с трудом, но находит нужные слова. Он из’ездил и исходил весь Зауральский Север. Отлично рассказывает про старину, наперечет знает всех былых скупщиков пушнины, спаивавших туземцев, промышленников.

Между прочим, у него застарелый гнойный плеврит. В Тобольской больнице ему сделали пять лет назад прокол. Два года он ходил с дренажем, а теперь отверстие обросло мозолистым рубцом и гной, продолжая понемногу выделяться, мало тревожит больного. Он сшил из оленьей кожи остроумно приспособленную броню — род бюстхальтера — и прикладывает к ранке какой-то мох, впитывающий выделение. Вообще годами обходится без помощи врачей и больниц. Этим очень горд. Мне кажется, если бы гноетечение вдруг прекратилось и отверстие заросло, то Нарич принял бы это, как удар судьбы.

Странное, какое-то вывихнутое впечатление производит этот старик. Потершись у цивилизации, он впитал от нее только самое худшее, хитрое и своекорыстное. Только то, чем можно выжать личную выгоду из окружающей темноты и невежества. Об этом кричит его малица, крытая яркозеленым сукном с красной отделкой; его гусь, сшитый из белого, как снег, оленя. Об этом же, вероятно, могли бы рассказать его две жены: одна старая, для домашней работы, другая молодая — для утех.

Нарич первый доставил нам свежего мяса. Он привел привязанного оленя — важенку (корову) и при нас на фактории убил ее. Несколько присутствовавших туземцев серьезно и сосредоточенно следили за ходом дела, а когда Нарич распорол живот туши и, повернув ее вверх ногами, собрал в брюхе, как в корыте, всю кровь, то стали пить, марая усы и лица. Брали куски мяса, макали в кровь и ели. Манера есть сырое мясо своеобразная. Отрезается тонкая пластинка печени, почки, сердца или просто мускула и одним концом смачивается в кровь. Ловко наклоняя голову, туземец подхватывает кровавый конец ртом и у самых губ обрезает острым, как бритва, ножом. Жует, причмокивая, жмурясь и улыбаясь от удовольствия.

В этот день, 31 августа, пришел „Анастас Микоян“.

Так скоро мы его не ждали. По нашим расчетам, он мог закончить высадку двух факторий и Гыдоямского отряда зверобоев не раньше 8 числа. Так же, насколько известно, планировали и сами караванщики. Когда на горизонте показалось судно, чуть видное в бинокль, мы были уверены, что идет „Иностранец“ в Новый порт.

Но „Микоян“ дал гудок — сомнений не оставалось: так толсто и низко умел реветь только он.

Плотники и печники стали поспешно собирать пожитки.

В 10 вечера моторка привезла на берег уполномоченного Комсеверпути Евладова и начальника каравана Шарашова. Первое, что мы от них узнали: „Микоян“ через 4 часа уходит дальше к Омску.

Конечно, заторопились. Нужно сдать кое-какие документы, подсчеты, закупленную пушнину, получить последние инструкции.

Сумятицу внес переводчик Аксенов.

— Я на Ямале не остаюсь, — заявил он Евладову.

— То-есть, как не остаетесь? Ведь, вы подписали контракт.