Чтение онлайн

Я не мелочный человек. Если мне не заплатит какая-нибудь берлинская газета —это не беда. Но если не платит г. Россоха, который не успевает проветривать заплесневевшие от давности ассигнации, то здесь пахнет другим. Это обычное мошенничество, обычная эксплуатация труда литератора.

Ну, об этом не стоит так много говорить, как я Вам написал.

Получили ли Вы последний номер «Дозвилля», который я отправил Вам? Вашему брату я послал пять последних номеров (от 14 до 18). И письмо получил от него недавно. Очень хорошее письмо. Переписка с г. Александром для меня полезна. Иногда мы в письмах спорим, но это неудивительно — мы из одного места, но из двух миров. И вот эти миры должны понять друг друга, чтобы никто не оторвался от родной ветки, которую питали до сих пор, к сожалению, вредные соки. А дерево одно, клонится то туда, то сюда. И знает свое точное положение, да не имеет силы, чтобы стоять твердо.

Расскажу кое-что о себе, если интересно. Пишу разную всячину... Вместе с этим письмом посылаю несколько стихотворений, написанных в последнее время. Кое-что будет напечатано в «Дозвилле». Написал поэтическую сказку, но сейчас нет возможности переписать ее на машинке. Редакцию вывезли за Берлин. Но часть вещей еще осталась здесь, в Берлине. Работы нет, потому что там еще не устроились. Гуляю неделю по Берлину. Видите, как написал: просклонял во всех падежах слово «Берлин».

Когда-то я писал Вам, что был в лагере. Приехал оттуда голый, как бубен. Да как-то мне везет в жизни — за пять месяцев накопил на одежду, хотя и дорого все. Недавно купил кожаное пальто (не новое) за 700 марок, жена за 300. И всякие другие вещи. Пришлось истратить кучу денег — до 2000 марок, но ничего не поделаешь — надо.

Чувствую себя хорошо. Англичане на какое-то время дали покой, хотя налеты я переношу довольно хорошо, смерти не боюсь, даже шальной. Стихи можете оставить себе, потому что здесь все равно когда-нибудь сгорят, а в Праге, может, как-то сохранятся, если будут кому-то нужны».

Один из знакомых Онуфриенко прислал ему в феврале 1944 года статью с просьбой «похлопотать перед господином шеф-редактором, чтобы эта статья увидела свет».

И на все это Онуфриенко ответил ему так:

«Для «Дозвилля» ваше письмо не подходит, потому что здесь печатаются только литературные материалы. Статьи же, затрагивающие непосредственно какие-либо политические, социальные и национальные вопросы, не печатаются. А поскольку сейчас вопрос национальный является в то же время и политическим, то Вам еще больше понятно, что опубликовать такое письмо не удалось бы, несмотря ни на какие желания редактора, из-за цензурных условий. Должен сказать, что грешная душа, проходя разные мытарства по дороге в рай, делает меньше разных остановок и испытаний, чем наш журнал, готовясь выйти из печати. Бывает, что материалы со страниц изымаются и заменяются новыми, менее острыми. И пусть это будет между нами, я вам скажу, что здесь, в Германии, нет и речи про какое-то понятие самостийной Украины...»

В августе 1944 года «Украинський виснык» поневоле проговорился о подлинных взглядах части своих читателей.

Поводом послужило письмо лейтенанта с фамилией на «енко», но написанное по-русски. Его автор, украинец, писал о своей любви к Пушкину и Шевченко, его возмущало, что «украинський доброволець» употребляет слово «москаль»... «Город Москва, — писал он,— стал таким же дорогим украинскому сердцу, как Киев, а русский народ — наш единокровный брат».

«Кто же такой наш землячок? — сетовала газетка.— Что-то очень знакомая, очень большевистская его речь. Не является ли г. Москаль или даже Москаленко в действительности просто замаскированным «под русского националиста» большевиком?»

Через три месяца, в ноябре 1944 года, тот же «Украинський виснык» вернулся к теме в огромной, почти на полторы полосы, статье «Из большевистской чаши большевистский яд. Мысли по поводу настроений комсомольствующих молодых украинцев».

Настроения эти высказывались в анонимном письме, полученном редакцией. Вместо подписи: «Подписываться — нет дурных, уже поженились». «Виснык» считал, что письмо выражает мысли тех, кто «представляет благодатную почву для засланных по эту сторону фронта большевистских агентов», и потому решил ответить.

Автор письма, судя по всему, работал на каком-то заводе. Он решительно отгораживался от тех, кто «взял в руки немецкое оружие». И прежде всего «Виснык» старается запугать его: Советы-де не простят и работы на немцев.

Как и «лейтенант-москаль» с фамилией на «енко», неизвестный молодой патриот пишет, что сознательному, образованному украинцу одинаково дорог и ценен и русский поэт Пушкин, и украинский Шевченко. «Самостоятельная Украина,— продолжает он,— это утопичная идея».

«Но это же не ваши слова,— спорит «Украинський виснык».— Так сказал в свое время Ленин, а после него на все лады повторяли и размазывали разные большевистские газетные писаки... Почему вы повторяете эту бессмыслицу?

Хотя и обижаетесь вы за «всех украинцев», воспитанных на «Советской Украине», и заявляете, что «в советских школах не скрывали историю Украины», да мы хорошо знаем, что и как преподавалось в советской школе, потому что и мы сами не откуда-нибудь, а с той же Советской Украины. Даже и капельки украинской настоящей, а не поддельной истории в советских школах и не нюхали. Потому-то вы и пишете такую глупость: «Не судьба украинского народа интересовала таких «пламенных патриотов», как Скоропадские, Грушевские, Петлюры и им подобные, а судьба их имений».

Что же касается вашего утверждения, будто бы «украинский народ присоединился в 1917—1921 годах к Советской России», то это — бесстыдное большевистское шахрайство.

Гнилым большевистским духом несет от вашего неразумного письма. Ни одной свежей собственной мысли не находится в нем — сплошь тухлая и нудная комсомольская политграмота. Выпили вы из большевистской чаши большевистский яд и до сих пор им пьяны. Не может так писать украинец, только ренегат, перебежчик, самый злой враг Украины и украинского народа».

28 декабря 1944 года. Россиневич в письме своему знакомому, архитектору Гаврусевичу, заметил: «Теперь дела комитета меня мало интересуют. Я переживаю над тем катастрофическим состоянием, в котором оказалось наше движение».

Архитектор прибежал с этим письмом к гетману, и первого января 1945 года, в новогодний праздник, гетман сочинил письмо Россиневичу:

«Многоуважаемый господин полковник!

1. Прилагаю при сем копию Вашего письма г. архитектору Гаврусевичу от 28.12.44, т. к., возможно, у Вас таковой нет.

2. Прошу Вас в самый кратчайший срок дать мне исчерпывающий, хорошо продуманный, ясный, не требующий каких-либо дополнительных уточнений ответ на поставленные ниже вопросы:

а) В чем Вы видите катастрофическое состояние гетманского движения?

б) Кто «те, для которых дело нашего движения не является пустым звуком»? Прошу предоставить мне полный список этих лиц.

в) В чем проявляются поиски выхода из этого положения и в чем проектируется помощь мне?

г) В чем Вы и «те» видите «сделанные раньше ошибки»? Я верю Вам как порядочному человеку и верному гетмановцу, поэтому, пожалуйста, исполните эту мою просьбу немедленно и полностью.

Искренне Вас уважающий Павло Скоропадский».

19 января 1945 года М. Россиневич отправил из Праги письмо гетману Скоропадскому:

«Ваша Светлость

ясновельможный господин Гетман!

Прошу любезно извинить за то, что я так задержался с ответом. Хотелось мне еще раз себя перепроверить, все обдумать, с людьми посоветоваться, подготовиться, так сказать, к политическому причастию, потому что это письмо я считаю едва ли не самым главным шагом в своей жизни. Оно принесет мне либо новый прилив веры в Идею и новые силы для дальнейшей политической работы, либо готовит мне самую горькую, общественно-политическую смерть.