Чтение онлайн

– С удо… вольствием… И-ех, полетай, родимый! Рот закрой – ворона влетит! – надсаживался Саша, ещё и ещё подкидывая брата вверх. Растрёпанный и визжащий от счастья Миша взлетел над забором не меньше шести раз, прежде чем был наконец милостиво установлен в подобающую кадету его императорского величества позу возле саней, и братья крепко обнялись.

– Лихо, лихо, вась-сиясь! – одобрил сивобородый извозчик в синем халате поверх тулупа. – Эх, не перевелись богатыри в России-матушке!

– Сам ты, борода, «вась-сиясь»… – со смехом отмахнулся поручик. – Свыше гривенника обговоренного ни копейки не дам, не надейся! Ну, что ж, господа кадеты, едем? Закатов, давайте ваш баул… Мишка мне про вас постоянно писал, и всё – с восторгом! Это верно, что вы играете в шахматы?

– Да, немного, господин поручик…

– Закатов, мы ведь не в корпусе и не в полку, к чему субординация? – слегка озадаченно сказал Саша. – «Александра» достаточно будет с меня, друзья брата – мои друзья! К тому же у меня в отношении вас вполне корыстный интерес: сам уважаю шахматы, а сыграть дома совершенно не с кем. От Петьки толку никакого, впору Егоровну обучать… Буду вас использовать немилосердно весь отпуск!

– А где же мама? – нахлобучивая на голову упавшую фуражку и отряхиваясь, спросил Миша. – Почему она тебя прислала, а не приехала сама?

– О, брат… – туманно протянул Саша. – Дома-то у нас нынче вавилон и столпотворение. Маменька вся в нервическом, ей не до вас… Кажется, Веру нашу выгоняют из института.

– Как, опять?! – ужаснулся Миша. – Это ведь уже третье заведение, кажется…

– Вот так. Не годится для нашей разбойницы дамское образование… Впрочем, поехали, а то ещё и мне достанется, что не привёз вас к обеду. Закатов, что вы там застряли, полезайте скорее в сани!

Растерянный Никита послушался – и до самого Столешникова ему не давали покоя две мысли: не лучше ли было ему отказаться от иверзневского гостеприимства, коль уж в семье стряслось несчастье; и отчего брату Аркадию никогда и в голову не приходило подкинуть его, Никиту, в воздух по приезде в отпуск. «Всё же странные люди эти Иверзневы», – решил он, когда сани уже сворачивали с Тверской в Столешников переулок.

Иверзневы жили в небольшом старом доме, расположенном по усадебному типу в глубине большого двора, заросшего яблонями, сиренью и смородиной. Кусты и деревья сейчас сплошь были завалены снегом, округлыми шапками сидящим на их голых ветвях. Возле огромной поленницы яростно дрались из-за хлебной корки воробьи; на них, восседая на брёвнах и изящно обернув хвостом лапки, брезгливо смотрела дымчатая кошка. На заснеженной рябине чинно сидели красногрудые важные снегири. Александр, Миша и Никита прошли по узкой, расчищенной дорожке к крыльцу, и поручик, повернувшись к гостю, начал было: «Милости прошу, Закатов, в наш дом…», когда хлопнула дверь и на крыльцо выбежала худенькая старушка в выцветшем саржевом платье и сбитом на затылок повойнике.

– Мишенька! Ангел мой господний! – всплеснула она ладошками и, к ужасу Никиты, ловко прыгнула с крыльца через три ступеньки: её едва успел поймать Александр.

– Егоровна, что ж ты этакие свечки делаешь?! Чай, не молоденькая!

– Поставь… Поставь, говорят тебе, негодник! Эко перехватил старуху поперёк живота! – сердитым воробьём трепыхалась в его руках бабка. Поручик, смеясь, выпустил её, и Егоровна кинулась к Мише.

– Мишенька! Дитятко моё, ангел божий, слава господу, что дождалась! – старушка мелко, торопливо целовала своего любимца. – Да что ж это в такую колючую шерсть вас заворачивают… А мне уж такой сон нехороший утресь привиделся, будто б снег всю дорогу завалил, да луна, злодейка, висит… Уж и просыпаться не хотелось, думаю – не приедет голубчик мой…

– Ну вот ещё, Егоровна! Как же это я не приеду, коли каникулы? – возражал Миша, несколько смущённо поглядывая через плечо Егоровны на Никиту.

– А у нас, изволишь видеть, снова вакханалия образовалась… Сестрица-то твоя опять маменьке расстройство соорудила, умудрилась! И в кого такая пошла, ведь маменька-то её – сущий херувим, как сейчас помню, из заведения-то вернулась после выпуску… Эфир, как есть эфир в кисее да бантах, всем семейством откормить не могли… Батюшки, да вы с гостем, а я тут про семейные горести языком мету!

Егоровна только сейчас заметила Никиту и чинно поклонилась ему, мимоходом шуганув при этом кошку с перил крыльца. Та с воем взлетела на забор; Никита невольно шагнул в сторону и как можно почтительнее поклонился в ответ.

– Закатов, это Егоровна, дому сему и нам всем хозяйка, гроза и благодетельница, – пресерьёзнейшим образом отрекомендовал старуху поручик.

– А вот по затылку бы тебе, ни на чин, ни на годы не посмотревши! – немедленно отпарировала бабка. – Усищи-то отрастил, как у таракана, а только и выучился, что старую няньку, коя его выкормила да взрастила, перед гостем опозорить!

– Ну, полно, Егоровна, виноват… – Саша с напускным покаянием снял фуражку и опустил голову. – Бей – да уж прости на радостях!

– Шут с тобою, печенег! Не хочу боженьку сердить перед праздником великим! – Егоровна полушутливо шлёпнула Сашу сухой ладошкой по лбу и снова повернулась к Никите. – Вот, милый мой, сами видите, в какое непутство угодили! Как вас величать, голубчик мой?

– Никита… Закатов…

– А по батюшке?

– Молод он ещё для батюшки! – снова встрял Александр. – Ты его лучше в дом веди да корми! Они с Мишкой после казённого-то харча прозрачные… Сами небось семь лет трескали, знаем.

– Сашка, как не стыдно!!! – гневно завопил Миша, но Егоровна не дала ему закончить и стремительно увлекла его с Никитой в дом.

В темноватой крохотной передней было очень тепло, пахло пирогами, мастикой для полов и донником. Пока Никита соображал, – то ли это духи, то ли в кухне у Иверзневых, как и в болотеевском имении, висят пучки сушёных трав, – Егоровна очень ловко освободила его от шинели, тут же убрала её куда-то, возвестила, что обед «сей же минут» будет подан, и умчалась в кухню. Миша потянул приятеля за рукав и повёл его через коридор в большую комнату с высокими, открытыми настежь дверями, откуда доносился голос Марии Андреевны.

– Маменька распекает Веру, – вздохнул Александр, прислушиваясь к негодующим раскатам. – Господи… в пятый раз по тому же кругу с самого утра… Выговор полкового командира, по-моему, легче перенести. Уж не в пример, по крайней мере, быстрее… По-моему, пора спасать сестрицу! Мишка, саблю наголо и в атаку! Закатов, вы будете резервным полком и принесёте нам победу, при вас маменька сразу утихомирится… Идите сзади с умным лицом!

– Вера, я, право, и не знаю, что с тобой делать! – голос госпожи Иверзневой приближался. – Это уже третье заведение и, судя по всему, последнее! Ты, я вижу, забываешь, как мы бедны! Почему у кузины Ирэн обе дочери на прекрасном счету в институте, она постоянно получает благодарственные письма от начальства, её Машеньке даже предложили остаться преподавать после выпуска, это будет такое подспорье для семьи, а ты… а ты… Я просто слов не нахожу! Понимаешь ли ты, что у меня нет средств для твоего обучения, что в каждое заведение тебя принимали на казённый счёт только из уважения к заслугам отца?!

– Это ничуть не повод для меня лебезить перед каждой классной дамой! – звонко и чётко ответил девчоночий голос. Остановившись вместе с братьями Иверзневыми в дверях, Никита увидел сидящую за столом девочку лет двенадцати – темноглазую, худенькую, с гладкими чёрными волосами, уложенными в тяжёлый пучок на затылке. Её смугловатое лицо было спокойным и насмешливым.

– Мама, я не понимаю вас, не по-ни-ма-ю! Я была бы виновата, если бы шалила на уроках, не выполняла заданного, была бы беспросветно тупа… Но у меня высшие баллы по всем предметам! Маман так тебе и пишет: «При блестящих способностях институтки Иверзневой…» Блестящих, мама! Я не виновата, что классная дама кидается в обморок, если я берусь рассуждать о прочитанном! Причём хотя бы она сама это прочла и знала, о чём идёт речь!.. Я не понимаю, почему у меня отбирают и прячут книги, будто это не Гоголь с Пушкиным, а что-то непристойное! Не могу я читать мадам Зонтаг, она пуста и глупа! И английские благонравные романы не могу! А покойный папенька говорил…