Чтение онлайн

«Почтеннейший Александр Сергеевич!

Весьма тебе благодарен за высылку 1500 рублей, в счет двух тысяч и тридцати червонцев, должных мне твоим братом, об сих изволишь видеть червонцев, кажется, тебе Лев ничего не говорил, думаю оттого, что он позабыл все долги свои, и всякого рода обязательства, а потому прилагаю при сем Его письмо, из коего усмотришь, как люди пишут, как кажись чувствуют и как исполняют; Господь Бог ниспосылает на ум тебе сказки и повести, кои ты печатаешь и продаешь; вырученные за оные деньги не бросаешь в Неву реку, а поди чай кладешь в шкатулку; вынь от туда 500 рублей и 30 червонцев, будь друг и благодетель пришли ко мне, а в проценты пришли бунт Пугачева, до нас еще эта книжица не дошла, в нашей стороне больше питают брюхо нежели голову. За исключением винных паров, коими преисполнены головы всех классов, полов и родов людей. Прощай будь здоров. Плещеев».

Возвращаюсь к исходному пункту — к бухгалтерии Пушкина. В его записях значится: «2 декабря куплен вексель в 10 000 руб.». Это тот выкупленный вексель, о котором упоминает Пушкин в письмах к брату в апреле 1835 и в июне 1836 года. Он находится в моем распоряжении среди бумаг Пушкина. Выдан 27 ноября 1833 года отставным капитаном Львом Пушкиным отставному подполковнику Илье Александровичу Болтину на четыре года; на обороте векселя — передаточная надпись от 21 ноября 1834 года на имя Сергея Александровича Соболевского и бланковая надпись Соболевского. Этот документ карточного происхождения, результат проигрыша. Такие векселя бывали и у Александра Сергеевича. Для Льва Сергеевича игра в карты была милым для него, наглым для других мотовством. Не имея ни гроша, паразит проигрывал тысячи. В январе 1836 года Ольга Сергеевна сообщала мужу: «Лев проиграл 30 000 рублей. Александр хочет купить вексель, и напрасно; ему это удалось однажды: Лев проиграл Болтину 10 000 и помирился эдаким манером на 2000, но если он продолжает покупать, это кончится расточением всего отцовского достояния понемногу, но в очень короткое время. Каков же Лев! из рук вон! Соболевский говорит: «Придется Александру Сергеевичу его кормить». Кормить-то не беда, а поить накладно».

В 1835 году в бухгалтерских записях Пушкина занесены только расходы. Последняя запись сделана 20 июня 1835 года. Все выдачи были только родителям; задом и на руки суммами от 15 руб. до 500 руб. Записи прекратились по двум причинам: вышли деньги, заприходованные Пушкиным, и он сложил с себя управление имениями.

Намерение, о котором не мог хладнокровно подумать Н. И. Павлищев, намерение отказаться от управления имением, Пушкин осуществил в июне — июле 1835 года. В конце апреля Пушкин извещал брата о том, что сумма, полученная под залог кистеневских мужиков, уже истрачена, привел счет выплаченных ему и за него денег. Цифры нам уже известны. «Твой вексель в 10 000 рублей выкуплен. Помимо квартиры, стола и портного, которые тебе ничего не стоили, ты получил еще 1230 руб. Так как моя мать очень больна, я еще веду дела, несмотря на тысячу неприятностей. Я рассчитываю сдать их в первый же момент. Я постараюсь тогда заставить тебя управлять твоей частью земли и крестьян. Тогда, возможно, ты займешься своими делами и расстанешься с твоим равнодушием и легкостью, с какой позволяешь себе жить со дня на день. Я не заплатил твоих мелких карточных долгов, потому что я не стал разыскивать твоих партнеров — это они должны были меня разыскивать». Должно быть, через несколько дней после отправки этого письма Сергей Львович принял отставку старшего сына и согласился с новыми его предложениями. 1 мая Пушкин уже отдавал распоряжение И. М. Пеньковскому: «По условию с Батюшкой, доходы с Кистенева отныне определены исключительно на брата Льва Сергеевича и на сестру Ольгу Сергеевну. Следственно все доходы с моей земли отправлять, куда потребует сестра или муж ее, Ник. Ив. Павлищев; а доходы с другой половины (кроме процентов, следующих в ломбард) отправлять к Л. С., куда он прикажет. Болдино останется для Батюшки».

А 2 мая Пушкин оповестил и брата, и Н. И. Павлищева о состоявшемся решении. Брату он писал: «У тебя будет чистого дохода около 2000 рублей. Советую тебе предоставить платеж процентов управляющему, а самому получать только эту сумму — 2000 не много, но все же можно ими жить». А Павлищеву: «Вы требуете сестрину, законную часть; вы знаете наши семейственные обстоятельства; вы знаете, как трудно у нас приступать к чему-нибудь дельному или деловому. Отложим это до другова времени… свою половину уступаю сестре (т. е. доходы), с тем, чтоб она получала доходы и платила проценты в ломбард. Я писал о том уже управителю. Батюшке остается Болдино. С моей стороны это, конечно, не пожертвование, не одолжение, а расчет для будущего. У меня у самого семейство, и дела мои не в хорошем состоянии».

Итак, Пушкин начисто отказался от крепостных доходов в пользу сестры. Стоит обратить внимание на утилитарную мотивировку отказа: не пожертвование, не одолжение, а расчет для будущего. В конце концов, даже не расчет далекого будущего, а просто ограждение себя от назойливых домогательств муженька сестры — так надо понимать утилитаризм Пушкина. Любопытно, что сама сестра Ольга Сергеевна не поняла ни сущности, ни поводов к такому волеизъявлению со стороны своего брата. Осенью 1835 года она писала своему мужу о разных сплетнях и разговорах: «Знаешь, что еще говорят в другом роде? — Что ты управляешь имением; говорят еще, что отец нас отделил, что Александр подарил сверх того мне les deux cents paysans que mon pere lui a donne a son manage (двести крестьян, которых мой отец дал ему на его женитьбу). — Дай Бог, их устами мед пить, но это никогда не будет. Я не говорю об Александре: это было бы глупо и несправедливо с его стороны. Он отец семейства и жена ему ближе меня».

А впоследствии Ольге Сергеевне представлялось дело так: «Если мой брат Александр предоставил мне право получать доход с заложенных им 200 крестьян, то это была сделка между ним и моим отцом. Я этого не знала, и никогда моему отцу не приходило в голову отнять у меня этот доход или ни подарить мне этих крестьян». Ольга Сергеевна понимала получение доходов, как компенсацию со стороны отца за приданое, которого она не получила. Так или иначе, но Александр Пушкин, отказываясь от кистеневских доходов, порывал окончательно материальные нити, связывавшие его с крестьянскими душами, а слагая с себя управление нижегородскими имениями, освобождался от помещичьей докуки и переставал быть барином.

«Я до сих пор еще управляю имением, но думаю к июню сдать его», — писал Пушкин Павлищеву. В июне или июле Пушкин сдал дела по управлению.

О том, какие чувства поселило в Пушкине близкое прикосновение к помещичьим делам, к имению, можно судить по изображению, которое сделала сестра в письме к мужу, положительно осточертевшему Пушкину. Пушкин отдал сестре доходы с своего Кистенева: получайте оброк, платите в ломбард или совет проценты и управляйте. Пушкин умыл руки, но выходила путаница. Пеньковский то медлил высылкой денег Павлищевым, то высылал для передачи им по адресу Сергея Львовича, а тот их перехватывал, и Павлищев начинал писать и теребить Пушкина. Ольга Сергеевна написала, наконец (31 января 1836 года), мужу: «Я сердита на тебя за то, что ты пишешь Александру. Это приводит только к разлитию желчи; я не помню, чтобы он был когда-нибудь в таком отвратительном настроении. Он кричал до хрипоты, что он предпочитает отдать все, что у него есть (со включением, может быть, и жены), чем иметь снова дело с Болдиным, управителем, ломбардом и т. д.; что ты должен адресоваться только к Пеньковскому; что это его, управителя, дело быть в курсе дел, что он, Александр, уплатил за все и не должен больше ни о чем знать. Он не прочел твоего письма, он вернул его, не распечатав и не бросив на него взгляда».

Результаты управления: Пушкин провел операцию залога кистеневских душ и заткнул дыры в болдинском хозяйстве, погасил скопившиеся недоимки и освободил имение от угрозы описи и взятия в опеку. Но некоторый материальный успех не уравновешивается моральным уроном. Хлопоты отравили существование самому Пушкину и не прибавили фавору у родственников: их не удовлетворили деловые достижения «старшего в семействе Пушкиных, представителя Сергея Львовича по имению». Одна простодушная Ольга Сергеевна вступилась перед мужем в защиту брата: «Знаешь что? Он очень порядочный и дела понимает, хотя и не деловой».

В 1836 году Пушкин едва не стал вновь помещиком. 29 марта умерла мать его Надежда Осиповна. Хворала она давно, с весны 1835 года. «Мать у нас умирала, теперь ей легче, но не совсем. Не думаю, чтобы она долго могла жить», — писал Пушкин брату 2 мая. Осенью произошел рецидив болезни, только что она стала поправляться, как письмо ее фаворита Льва вновь уложило ее в постель. Ольга Сергеевна 24 октября 1835 года сообщала своему мужу: «Письмо Льва вызвало возврат болезни у матери, он жалуется, что он в величайшей бедности, что он должен прибегать к унизительным просьбам, чтобы отправить письмо на почту. . И бедная моя мать едва не умерла. Лишь только она прочла письмо Льва, она пожелтела, и с ней случился припадок болезни, уложивший ее в постель».

Стоило только умереть Надежде Осиповне, как мечты об обогащении овладели и Павлищевым, и Львом: можно было поживиться за счет наследства. Михайловское, имение Н. О. Пушкиной, подлежало разделу на законных основаниях: седьмая часть отходила ее мужу Сергею Львовичу, четырнадцатая — дочери, остаток шел пополам сыновьям. Михайловское было дорого Пушкину, и первой его мыслью было оставить его за собой. Такое, по крайней мере, заключение можно вывести из его письма к Льву Сергеевичу от 3 июня 1836 года: «Вот тебе короткий расчет от нашего предполагаемого раздела: 80 душ и 700 десятин земли в Псковской губернии стоят (полагая 500 р. за душу вместо обыкновенной цены — 400 р.) 40 000 р.

Из оных выключается: 7-я часть на отца 5714

да 14-я «» сестру 2857

Итого: 8571

Отец наш отказался от своей части и предоставил ее сестре. На нашу часть остается разделить поровну 31 429 р.

На твою часть придется 15 715 р.

Мнение мое: эти 15 000 рассрочить тебе на 3 года, ибо, вероятно, тебе деньги нужны, и ты на получение доходов с половины Михайловского согласиться не можешь. О положенном тебе отцом буду с ним говорить, хоть это, вероятно, ни к чему не поведет. Отдавая ему имение, я было выговорил для тебя независимые доходы с половины Кистенева. Но, видно, отец переменил свои мысли. Я же ни за что не хочу более вмешиваться в управление или разорение имения отцовского».