Чтение онлайн

– " Вы конечно свободны, выступать, как Вам угодно, - произнес митрополит Никодим,- Но мой Вам совет этого не делать. Вы вызовите только против Вас раздражение епископов. Каноны мы и сами хорошо знаем, скажут, чего Вы приехали учить нас канонам. Вы принесете вред Церкви".

– " А как же Вы говорили, - возразил я, - что никакого вреда для Церкви от моего выступления не будет? Или, может быть, лично Вам мое выступление повредит?"

– " Мне? Нисколько! Наоборот, если Вы выступите, я в ответ выступлю против Вас с филиппикой, и это будет там где нужно, вменено мне только в заслугу. И я скажу, что Вы требуете от нас строгого использования канонов, а сами их не соблюдаете, когда это для Вас удобнее. Из этого выйдет спор, не полезный для Церкви... вот и выйдет, что Вы повредите Церкви".

Мне показалось, что это было скорее похоже на своеобразное "передергивание", со стороны митр.Никодима, "смысла пользы и вреда" для Церкви.

– " Вы так считаете, что это вред? А ряд архиереев, здешних архиереев, считает, что постановления 1961 года вредны для Церкви, и советует мне выступать".

– А кто же эти архиереи?" - спросил митрополит Никодим.

– " Я этого не могу Вам сказать".

– " Да и не надо, я и так их знаю. Я обо всех архиереях знаю, кто что думает... они у меня все как на ладони ",- с улыбкой сказал Митр. Никодим.

– " Может быть, Вы их всех и знаете, они все здешние, но имен я Вам все равно не назову ",- ответил я.

– " Не называйте!
– продолжал митр. Никодим, - Я Вам сам скажу. Один из дальней окраины, другой тоже, но несколько ближе, а третий из центральной России".

Я, конечно, догадался, что митрополит Никодим имеет в виду архиепископов Вениамина и Павла, а кого он имел в виду под словами " из центральной России", я не мог тогда догадаться, а узнал значительно позже. Во всяком случае, я не назвал ни одного имени и никак не реагировал на намеки митрополита Никодима. Тот продолжал настаивать, что мое выступление принесет вред Церкви. Конечно, я был поставлен в трудное положение и наносить вреда не хотел никому, а поэтому обратился с вопросом к митрополиту Антонию Сурожскому, который присутствовал при разговоре, но все время молчал.

– " Владыко, какое Ваше мнение?"

– " Я думаю, - ответил митрополит Антоний, - что если мы одни, заграничные, выступим против постановлений 1961 года, а все остальные будут молчать, то это будет воспринято в определенном смысле: вот мы, мол, какие герои, а здешние все трусы и предатели Церкви. Мы нашим выступление можем бросить такое обвинение всем нашим собратьям, которые находятся в несравненно более трудных условиях, а себя выставим героями".

Эта странная аргументация митрополита Антония меня психологически более обезоружила, чем все доводы митрополита Никодима. Лезть в герои я не хотел, и само подозрение, будто я хочу "быть героем" и ради этой только цели хочу выступить - было для меня нравственно тяжким ударом. ( Уже сейчас я вижу, что аргументация митрополита Антония, была неправильна. Время многое определило).

– " Героем быть я не намерен, - ответил я, - а если как вы оба считаете, мое выступление на Соборе будет вредно для Церкви, я готов отказаться и говорить не буду. Более того, я откажусь от слова, но подам письменное заявление, что по- прежнему считаю, постановления 1961 года противоречащими канонам и по совести не могу их принять".

– " Пожалуйста, - ответил митрополит Никодим, - Вы можете сделать такое заявление". Разговор наш окончился.

Было уже поздно. Возвращался я к себе в гостиницу со смешанным чувством, грустным и вместе с тем облегченно- спокойным. Грустным потому, что я уступил, отказался быть последовательным до конца, попался, говоря по-человечески, на уловку - дать немедленный ответ в тот же вечер. Ведь сумел я это сделать с митрополитом Филаретом, когда ответил ему " сейчас уже поздно, не могу дать ответа, дайте подумать до утра...". Но с другой стороны, у меня возникло чувство облегчения, как будто гора свалилась с плеч. Отчасти потому, что я устал бороться один против всех и ведь не нашлось ни одного человека, который был готов поддержать меня открыто на Соборе. Мне было грустно еще и потому, что я обратился к нашему Экзарху с духовным вопрошанием как к старцу, и он дал мне ответ. Может быть, по человеческому разумению слабый и неправильный, но в котором, верилось мне, выразилась воля Божия о мне и о моем участии на Соборе. Словом, я грустно успокоился, но потерял интерес к дальнейшему ходу дел на Соборе. И если все же мне пришлось еще раз выступить, и даже очень остро, то это было совершенно неожиданно для меня самого,... то есть, как я смею думать, по воле Божией. А поступил ли я правильно, решив не выступать на Соборе о постановлениях 1961 года, до сих пор не знаю, но полагаю, что да.

1 июня

Четвертое заседание Собора началось во вторник 1 июня в 10 часов утра. Так как оно должно было быть всецело посвящено прениям по докладам, и могли, несмотря на все предосторожности, возникнуть неожиданные инциденты, то все иностранные гости были накануне вечером благоразумно увезены в Москву, осматривать ее достопримечательности и кататься на катерах по "московскому морю", пока мы заседаем на Соборе. Вернулись они только на следующий день к моменту выбора Патриарха.

Перед началом выступлений ораторов на заседании Собора председатель митрополит Никодим сказал, что записалось 52 оратора, и потому время выступления каждого будет строго ограничено десятью минутами. По истечении этого срока он даст знак звонком, сначала тихо, а если оратор не остановиться, то и более энергично. И вот начались выступления! В них я согласно моему вчерашнему решению не принял участия, и когда дошла очередь до меня и митрополит Никодим назвал мое имя, я встал со своего места и громко сказал: " Я отказываюсь от слова!" Митрополит Никодим, совершенно не прореагировал на это и назвал имя следующего оратора.

Конечно, я мог бы построить мое выступление несколько иначе, мог бы не говорить о постановлениях 1961 года, а сказать, например о карловчанах или о " миротворчестве", но я считал в принципе неправильным умолчать о самом главном и говорить о второстепенных вопросах. Именно поэтому, я решил прямо отказаться от выступления, и смысл этого решения, был понят членами Собора.

Относительно же самих выступлений я скажу, что, в отличие от прений на Архиерейском совещании, они были лишены подлинного интереса, ибо в них отсутствовала основа всякого настоящего диалога: различие во мнениях и возможность это различие высказать. Со второстепенными вариациями все, в сущности, говорили одно и то же, и это было убийственно скучно. Некоторое исключение составило выступление митрополита Антония Сурожского и еще двухтрех ораторов. Но все это было исключением скорее по тону и форме, чем по содержанию.

Все выступления строились на следующих трафаретах: " ....мы с глубоким вниманием выслушали содержательные всеобъемлющие исчерпывающие доклады(подхалимы добавляли" блестящие, талантливые, глубокомысленные" прим. Арх.В.) Высокопреосвященнейшего митрополита Пимена и Высокопреосвященнейших митрополитов Никодима и Алексия. И мы заявляем, что всецело и безоговорочно одобряем все в них высказанное, добавить к ним ничего не возможно..... Мы также всецело и безоговорочно одобряем и поддерживаем деятельность Московской Патриархии и Священного Синода за все время патриаршества Святейшего Патриарха Алексия и местоблюстителя митрополита Пимена... Мы выдвигаем его кандидатуру как достойнейшего и любимого всем православным народом... Мы особенно поддерживаем миротворческую деятельность Патриархии и, как патриоты нашего Великого Отечества, щедро жертвуем в Фонд Мира (а подхалимы опять добавляли .." благодаря Великой Октябрьской Революции Церковь наша пользуется полной свободой" прим .Арх. В.) Меня поразило, что не было ни малейшей критики каких-либо решений Синода, ни малейшего указания на какие-либо трудности в отношениях с государством, никаких фактов о подлинной, не "лакированной жизни" Церкви в СССР, как она протекает на самом деле. Слушать в продолжение всего дня подобные выступления было тягостно, и неудивительно, что митрополит Алма-Атинский Иосиф сказал мне во время обеденного перерыва: " Весь день еще нас будет тошнить от этих выступлений на Соборе".

* * *

После обеда председательствующий митрополит Никодим заявил, что из 68 записавшихся ораторов высказались 36 человек, а остается еще 32. Хотите ли Вы их выслушать всех? Тогда нам придется совершать здесь всенощное соборное бдение. А если у вас на это нет сил, то можно прекратить прения и предложить остальным, не высказавшимся еще ораторам подать свои выступления в секретариат в письменном виде для включения в соборные деяния. С места стали раздаваться голоса о прекращении прений. Я был поставлен в трудное положение, все это переливание из пустого в порожнее было тяжким занятием и главное бессмысленным время провождением, но с другой стороны, некоторые члены нашего Экзархата еще не выступили( Драшусов, Лосский), и в их выступлениях можно было ожидать и нового и интересного. Драшусов, как он мне сам говорил, очень хотел выступить и был огорчен, что ему не дают говорить, поэтому я сказал: " Выслушивать всех оставшихся ораторов действительно утомительно и нецелесообразно. Но получилось некоторое нарушение равновесия.. мы слушали много мирян из Церкви в пределах Советского Союза, но ни одного из зарубежья. Поэтому прошу выслушать еще нашего представителя от Бельгийской епархии, В.Е. Драшусова".

На что митрополит Никодим сразу отреагировал словами:

– " Если мы дадим слово Драшусову, то должны будем дать слово и представителям от американских патриарших приходов, и от благочиния в Венгрии, и от Иерусалимской Миссии, и от Закарпатской Руси т.д. Они ведь все записаны". Из этого можно было сделать вывод, что выступления Драшусова было не желательным, а может быть и опасным. Как бы то ни было, предложение мое было отклонено, и прения на Соборе закончились.

Выйдя из церкви, где происходил Собор, я встретился с Драшусовым и Лосским, и мы стали вместе обсуждать результаты закончившегося заседания. Все мы были не согласны по многим с принятым "Решением", что нам не дали слова, высказаться при голосовании и вообще постарались сделать все, что бы "заглушить наши голоса"(известные методы).