Помощница ангела
Шрифт:
Мэри… Игорь её возненавидел. Потому что никто, ни родители, ни пара друзей, которые были в курсе, не посмели ему намекнуть, что он не прав, удаляя от себя сына. А в её голубых прозрачных глазах сверкало такое презрение, она так уничижающе улыбалась, обнажая крепкие белые зубы… Почему он не уволил её сразу? Максиму же было всё равно!
А Мэри понимала прекрасно, что Игорь и его родители от неё зависят, и всячески пользовалась своей властью, то требуя, чтобы им оставляли деньги на развлечения (Максиму было плевать на колесо обозрения и карусели), то покупая дорогие развивающие книжки и игрушки, которые пищали, свистели и пели песенки (Игорь подозревал, что в его отсутствие игрушки переходят к трёхлетней дочери Мэри). Но он был согласен на всё, даже на эти унижения.
— Вы уже уходите, мистер Сотникофф? Неужели так мало внимания единственному сыну?
Всё, что угодно, лишь бы отпустили, дали возможность вызвать такси и умчаться, улететь из этого проклятого пригорода Лондона.
Что было потом? Потом заболел отец. А за ним — мать.
А потом была материнская сиделка.
И вот тут Игорь возненавидел сиделок по-настоящему.
Мать оперировали в Германии. Клару порекомендовал хирург, под чьим наблюдением мать проходила лечение. Немка, в случае чего, с врачами объяснится, но и по-русски понимает, с матерью сможет общаться. Даже какое-то медицинское образование имеется.
Крепкая как платан тётка с короткой стрижкой, мощной шеей и широкими ладонями вызывала у него раздражение. Она никогда не уходила, когда он навещал маму. Он и так приходил ненадолго. А тут ещё эта баба, пахнущая чем-то медицинским, потом и вот этим отвратительным запахом старушечьих духов (не «Красная Москва», конечно, но все старческие духи пахнут одинаково гадко). Найти другую у него не было времени. Приходилось терпеть и злиться. Если бы не она, последние дни с мамой прошли бы совершенно по-другому. Он столько всего хотел маме сказать! Но не при Кларе же!
— Сиделкой? — повторил Игорь.
Выражение его лица Алене что-то напоминало… Ах, да! Ей было лет семь. Они гуляли с Милой по саду и нашли мёртвого мышонка. Точнее, то, что от него осталось. Соседская кошка отгрызла ему голову, а оставшуюся часть с болтающимся хвостиком бросила около их дома. Садовника не было. Вскрикивая от отвращения, Мила завернула мышонка в лист лопуха и перекинула через забор, к хозяевам кошки. «Не смотри, Алёна! Не смотри!»
Сейчас Игорь с тем же отвращением спросил: «Сиделкой?»
— И что такое быть сиделкой, Алёна?
— Находиться рядом с человеком. Поддерживать его.
— А обтирать его тряпкой, чтобы пролежней не было? — поинтересовался Игорь, — «Не смотри, Алёна!», снова прозвучало в голове, — если он, прости, при тебе обделается, твой человек?
Алёна промолчала. Она вдруг явственно увидела, что сидят они с папой совсем рядышком, но между ними — обрыв. И его не перепрыгнуть. Папа всегда будет на своей стороне обрыва, а она, Алёна, — на своей.
— В общем, вот что я думаю, — нарушил тишину Игорь, — тебе это ни к чему. Это тянет назад. Тормозит развитие. Я слишком много в тебя вложил. Ты позвонишь этой женщине по телефону, извинишься. И скажешь, что родители решили отправить тебя в Англию пораньше. Чтобы ты там привыкла. Это, кстати, правда.
Алёна ничего не могла ответить. Ей казалось, скажи она хоть слово — и разрыдается.
У дома она вылезла из машины и пошла в гостиную. На диване, неестественно выпрямив спину, сидела мама. Её глаза ясно говорили: она не здесь. А где? На другом конце обрыва, вместе с папой?
— Мы всё решили, — объявил Игорь, входя в дом вслед за Алёной.
Наталья равнодушно кивнула.
«Да, — поняла Алёна, — мама где-то совсем далеко… Или ещё дальше… Или высоко, в облаках, витает над обрывом».
Она поднялась в свою комнату. Но позвонить Лидии Матвеевне так и не смогла.
А ещё Алёне очень хотелось, чтобы она снова, как в детстве, превратилась в храбрую Элен, и к ней прилетела Джулиана, и посоветовала, как быть… и что делать.
Глава 18
Телефон и кусочек сахара
— Я не понимаю, — сказал папа, — но тебе какая разница?
— Есть вещи, — произнесла, слегка задыхаясь, мама, — которые делать нельзя.
— Это в книжках по фэн-шую написано?
Мама выпрямилась и опустила глаза. Папа, наоборот, откинулся на спинку стула и сцепил руки на затылке.
— Не надо смеяться, Игорь, — отчеканила она, — есть вещи… Я не знаю, как тебе объяснить.
— Ну, конечно. Куда уж нам. Университетов не кончали.
— Игорь, — всхлипнула мама, — ну зачем ты так…
Алёну словно прожгло изнутри. Зачем и правда он так её унижает? Он как раз закончил университет, а она — даже не закончила что-то в своём Орле, а приехала в Москву.
О чём они спорят, о ней? О том, как побыстрее отправить её в Англию?
— Тогда объясни, зачем тебе нужна эта дурацкая берёза? — сказал Игорь.
Алёна посмотрела в окно. Вот оно что. У калитки росла высоченная берёза. Папа не раз жаловался, что она мешает ему, когда он на машине. Не то чтобы он не мог проехать… Но ему приходится напрягаться, когда он едет мимо березы. Он может поцарапать машину.
Значит, теперь он решил её спилить…
Алёна попробовала посмотреть на это с папиной, как это говорят, колокольни. Машина дорого стоит. И царапать её каждый раз о берёзу — значит трепать себе нервы. Они тоже дорого стоят. В смысле — лечить их потом дорого. Не в смысле денег, а в смысле папиного времени. Папа ведь когда-то ходил к психологу, Алёна знает это по обрывкам разговоров.
Но как-то не получалось до конца поверить, что дорогая железяка важнее живой берёзы. Что удивительно, маме берёза тоже была чем-то дорога.
В детстве берёза была для Алёны целым миром. У неё был довольно толстый ствол, весь изрытый на уровне Алёниного роста какими-то тёмными дорожками. Алёна приезжала из школы, выскакивала из машины и бежала смотреть на жучков и муравьёв, путешествующих по этим дорожкам, перелезающих через бугорки (а для них это целые горы!) и следящих друг за другом в тёмных извилистых трещинах.
Потом Алёна подросла и поняла, что берёза толстая только внизу, а наверху она изящная, белокожая, с кудряшками листьев, и Алёна сначала всегда мысленно здоровалась с ней, когда возвращалась домой. Даже придумала ей имя — Настя.