Чтение онлайн

(2) Хотя он будет жить вечно, потому что умер при разрушении прекраснейшего края, при памятной гибели целого города с его населением. . . (4) Дядя мой находился в Мизене и лично командовал флотом. За десять дней до сентябрьских календ часу в седьмом мать моя указала ему на появление облака, необычного по величине и по виду. Дядя уже к этому времени погрелся на солнце, облился холодной водой, позавтракал лежа и занимался. Тут он требует сандалии и поднимается на такое место, откуда можно было лучше всего рассмотреть это чудо. Облако поднималось из какой-то горы (смотревшие издали не могли разобрать откуда; позднее узнали, что это Везувий), ни одно дерево лучше пинии не передавало его формы. (6) Оно поднималось кверху, словно высокий ствол, и расходилось ветвями, вероятно, потому, что напор воздуха, только что его выбросивший, слабел и облако под действием собственной тяжести таяло, расходясь в ширину. Было оно местами белым, местами в грязных пятнах, словно подняло вместе с собой землю и пепел. (7) Явление это показалось ему, как человеку ученейшему, важным и заслуживающим ближайшего его рассмотрения. Он приказывает приготовить либурнику и предлагает мне, если я хочу, ехать вместе. Я ответил, что предпочитаю заниматься; случилось, что сам он мне дал задание для сочинения. (8) Он собирался выйти из дому, когда получил записку от Ректины, которую перепугала надвигающаяся опасность (усадьба ее лежала у подошвы Везувия, и бежать оттуда можно было только морем); она молила, чтобы он вырвал ее из такой напасти. (9) Он изменил тогда свое решение: начав как ученый, он кончил как герой. Он распорядился спустить квадриремы и поехал сам подать помощь не только Ректине, но и многим: это побережье было очень заселено. (10) Он спешил туда, откуда бегут другие: он прямо держит путь, он прямо ведет суда на опасность и настолько свободен от страха, что диктует и отмечает все изменения в этом страшном явлении, все его виды, как только уловит их глазом. (11) На суда уже падал пепел, и чем ближе они подъезжали, тем он становился гуще и горячее. Падали уже куски пемзы и черные, обожженные, растрескавшиеся от огня камни. Вдруг неожиданная мель и доступ к берегу прегражден обломками горы. Дядя немного заколебался, не повернуть ли назад, но затем сказал рулевому, который ему советовал это сделать: «Смелым бог владеет, поезжай к Помпониану». (12) Последний находился в Стабиях, на другой стороне залива: море здесь вдается в землю, образуя берега, слегка изгибающиеся и закругленные. Сюда опасность еще не надвинулась, но была очевидна и в случае нарастания велика. Помпониан уже погрузил на суда солдатские пожитки и собирался непременно бежать, как только уляжется противный ветер. Дядя мой, для которого он был попутным, с ним и прибыл; он обнимает трепещущего Помпониана, утешает его, уговаривает и, чтобы утишить его страх собственной беспечностью, велит отнести себя в баню; вымывшись, ложится и обедает весело или притворяясь веселым: и то и другое одинаково велико.

(13) Между тем по Везувию во многих местах широко разливалось пламя и высоко поднялся огонь от пожаров, которые своим блеском и светом разогнали ночную темноту. Дядя, желая успокоить напуганных, твердил, что деревенские жители в смятении не загасили очагов и что горят брошенные. . . усадьбы. Затем он отправился спать и заснул самым настоящим сном. . .

(14) Пространство, ведшее к его помещению, было уже так сильно засыпано пеплом с кусками пемзы, что стоило еще задержаться в спальне — и выйти было бы невозможно. Дядю разбудили; он вышел и присоединился к Помпониану и прочим, кто бодрствовал. (15) Стали обсуждать сообща, оставаться ли им в доме или выйти на открытое место. Дома качались от частых продолжительных толчков: казалось, что они сдвинулись со своих мест и ходуном ходят взад и вперед. (16) Под открытым небом было страшно от падавших кусков пемзы, хотя легких и пористых. Выбрали все-таки последнее, сравнив грозившую опасность. У моего дяди один разумный довод одержал верх над другим; у одних страх перед одним победил страх перед другим. Положив на головы подушки, они привязывают их полотенцами: это было защитой от каменного дождя.

(17) Уже в других местах наступил день; здесь была ночь, чернее и гуще всех ночей; ее освещали, правда, многочисленные факелы и различные огни. Решено было выйти на берег и посмотреть вблизи, допустит ли море переезд: оно оставалось бурным и враждебным. (18) На берегу он лег на разостланный парус, попросил раз и другой холодной воды и попил. Пламя и предшествующий пламени запах серы обращают других в бегство, а его заставляют встать. (19) Опираясь на двух рабов, он поднялся и тут же упал, задохнувшись, как я полагаю, от плотных паров, закрывавших ему дыхательные пути. . .

(20) Когда наступил день (третий после того, который он видел последним), нашли его тело. . .».

«Плиний Тациту привет.

(3) Уже в течение многих дней ощущалось землетрясение; его не боялись, потому что в Кампании оно обычно. В эту ночь, однако, оно настолько усилилось, что казалось, все не только движется, но и опрокидывается. . . (6) Был уже первый час дня: день стоял сумрачный, словно обессилевший. Здания вокруг тряслись: мы были на открытом месте, но в темноте, и было очень страшно, что они рухнут. (7) Тогда наконец решились мы выйти из города; за нами шла потрясенная толпа, которая предпочитает чужое решение своему: в ужасе ей кажется это подобием благоразумия. Огромное количество людей теснило нас и толкало вперед. (8) Выйдя за город, мы остановились. . . Повозки, которые мы распорядились отправить вперед, находясь на совершенно ровном месте, кидало из стороны в сторону, хотя их и подпирали камнями. (9) Мы видели, как море втягивается в себя же; земля, сотрясаясь, как бы отталкивала его от себя. Берег, несомненно, выдвигался вперед; много морских животных застряло на сухом песке. С другой стороны в черной страшной грозовой туче вспыхивали и перебегали огненные зигзаги и она раскалывалась длинными полосами пламени, похожими на молнии, но большими. . .

(11)... Немного спустя туча эта стала спускаться на землю, покрыла море, опоясала Капреи и скрыла их; унесла из виду Мизенский мыс. . . (13) Стал падать пепел, пока еще редкий; оглянувшись, я увидел, как на нас надвигается густой мрак, который, подобно потоку, разливался вслед за нами по земле. . . (14) Наступила темнота, не такая, как в безлунную или облачную ночь, а какая бывает в закрытом помещении, когда потушен огонь. Слышны были женские вопли, детский писк и крики мужчин: одни звали родителей, другие детей, третьи жен или мужей, силясь распознать их по голосам. (13) Одни оплакивали свою гибель, другие молили о смерти; многие воздевали руки к богам, но большинство утверждало, что богов нигде больше нет и что для мира настала последняя вечная ночь... Чуть-чуть посветлело; нам показалось, однако, что это не рассвет, а приближающийся огонь. Огонь остановился вдали; вновь наступили потемки; пепел посыпался частым тяжелым дождем. Мы все время вставали и стряхивали его, иначе нас закрыло бы им и раздавило под его тяжестью... (18) Мрак наконец стал рассеиваться, превращаясь как бы в дым или в туман; скоро настал настоящий день и даже блеснуло солнце, но желтоватое и тусклое, как при затмении. Глазам еще трепетавших людей все представилось изменившимся: все было засыпано, словно снегом, глубоким пеплом. (19) Вернувшись в Мизене и приведя себя в порядок, мы провели тревожную ночь, колеблясь между надеждой и страхом. Страх возобладал; землетрясение продолжалось, очень многие, обезумев от грозных предсказаний, дурачились по поводу своих и чужих несчастий. . .».

Из слов Светония мы узнаем, что некоторое участие к потерпевшим от извержения проявил император Тит: «Для устроения Кампании он выбрал попечителей по жребию из числа консуляров; безнаследные имущества погибших под Везувием он пожертвовал в помощь пострадавшим городам»[6].

На основании описания Плиния и научных исследований последних лет можно предположить, что извержение 79 года проходило в двух фазах. Первая из них, продолжавшаяся восемнадцать часов, сопровождалась интенсивным выбросом пемзы. В начале первой фазы, когда выпадение пемзы из воздуха происходило южнее Везувия, большинство жителей покинуло зону бедствия. Во время второй фазы горячие облака извергали град раскаленного пепда на западные склоны вулкана, отравляя воздух сернистыми испарениями. Во время этой горячей фазы извержения погиб Геркуланум. Находки обугленных, но сохранившихся до наших дней деревянных лестниц, перегородок, свитков папируса и тканей подтверждают это предположение.

24 августа, около часу дня, вулкан ожил и над кратером взметнулся столб пепла и пемзы высотой около 20 километров. Плотное облако извержений, образовавшееся над его вершиной, закрыло полуденное солнце, а северо-западный ветер со скоростью 20 м в секунду относил пепел и куски пемзы (лапили) на юг, в сторону Помпей и Стабий. В Помпеях под тяжестью пемзы обрушились крыши домов, а слой наносов на улицах достигал 3 м. В раскопках виллы в Оплонтисе (к северо-западу от Помпей), разрушенной во время первой фазы, крыша и колонны лежали в слое пемзы. Пепел, относимый ветром на юг, падал на квадрирему Плиния Старшего. Путь к берегу ей преграждал плавающий ковер из пемзы, образовавшийся на поверхности залива. Вилла Ректины, к которой шел корабль, как полагают, находилась где-то вблизи Оплонтиса. Непрекращавшееся землетрясение, сопровождавшееся сдвигами морского дна, вызывало приливную волну — цунами, которая, отступая, оставляла на берегу у Стабий морских животных. Пылающий град раскаленного пепла вызвал во многих местах пожары. Горячее извержение, начавшееся 25 августа, продолжалось весь день, а слабые колебания почвы не прекращались в течение всей следующей ночи.

Перед глазами изумленных мореплавателей, приплывших к побережью Неаполитанского залива через несколько дней после извержения, вместо ожидаемого вида цветущей Кампании открылся настоящий «лунный» пейзаж, серый и безжизненный. Изменился внешний вид самого Везувия, оголились его некогда зеленые склоны, а из обожженного жерла поднимались тяжелые пары.

Пробудившись в 79 году, Везувий не перестал быть действующим вулканом. В 1631 году он извергал лаву, которая устремилась в сторону Геркуланума, после этого извержения происходили в 1759 и в 1944 годах.

Подробный рассказ Плиния, нарисовавшего яркую картину трагических событий, дополняют некоторые находки в Помпеях.

Раскапывая верхний слой затвердевшего пепла, археологи прошлого века впервые обратили внимание на образовавшиеся в нем пустоты. Заполненные по предложению археолога Фиорелли гипсом, они оказались точными слепками жертв катастрофы, останки которых исчезли в течение веков. Подобные следы погибших находят и в наши дни. Совсем недавно газеты всего мира сообщили о находке новых пустот в восточной части города, где продолжаются сейчас раскопки. Гипсовые отливки, выставленные теперь в музее-антиквариуме и в криптопортиках некоторых домов, служат вещественными доказательствами разразившейся здесь катастрофы. Они поведали нам о мучительной смерти людей, не покинувших вовремя гибнущий город. Место гибели их, позы, в которых они застыли, выражение лиц, предметы, лежащие рядом,— все это помогло исследователям воссоздать реальную картину последнего дня в Помпеях.

Большинство жителей покинуло Помпеи еще накануне извержения или в самом его начале. Спаслись они или погибли вне стен города, перехваченные тучей пепла, выявят последующие раскопки. Нам известно, что из двадцати тысяч, составлявших население города, в зданиях и на улицах погибла примерно одна десятая часть, то есть две тысячи человек. Если бы катастрофа произошла ночью, жертв было бы гораздо больше. Схватив малых детей и стариков, отвязав домашних животных, люди спасались бегством, стараясь уйти как можно дальше от опасности. Возможно, на улицах началась давка, паника со всеми неизбежными последствиями. Не всем удалось спастись. Одни не могли расстаться со своим богатым домом, другим изменили силы. Например, около Геркуланских ворот погибла мать, пытавшаяся убежать с тремя детьми,— младенца она прижала к груди, а две девочки бежали рядом, уцепившись за ее одежду. Недалеко от них нашел свою смерть мужчина, пытавшийся увести с собой козу, на шее которой висел колокольчик. В переулке, названном археологами улицей Скелетов, найдены останки многих людей. Среди них — женщина, лежащая на боку, как будто спокойно спящая; рядом — девушка в вышитых сандалиях, замершая в позе глубокого отчаяния. Около них — увязший в пепле в последнем усилии встать на ноги огромного роста мужчина, возможно, их раб. Волею судеб мы можем восстановить перипетии гибели жрецов храма Исиды. Начало извержения застало их в триклинии за скромной трапезой, состоящей из яиц и рыбы, найденных на столе. Не заботясь о личном спасении, глубоко веруя в потустороннюю жизнь, они бросились спасать статую Исиды и священную утварь. Самый сильный из них, с тяжелым полотняным мешком на спине, наполненным драгоценными реликвиями, упал первый недалеко от храма. Остальные, подобрав рассыпанные сокровища, двинулись к Треугольному форуму, где на них рухнули колонны портика и они уронили золотые блюда. Раненные, они решили искать убежища в доме, где, засыпанные, погибли один за другим, В казарме гладиаторов навеки осталась богато одетая, украшенная драгоценностями молодая матрона, выбравшая именно это августовское утро для свидания с гладиатором. В карцере казармы остались два гладиатора, несмотря на то, что не были прикованы цепями. В одной таверне на улице Нолы были найдены спрятанные среди амфор с вином гладиаторские трубы. Их голоса когда-то извещали о начале и конце игр. Сами же трубачи, зашедшие в кабачок утолить жажду, исчезли. Возможно, им удалось спастись.

Многих помпеянцев погубила привязанность к своим любимым или ценным вещам. Владельцы дома Фавна вместо того, чтобы спасать свою жизнь, потеряли время на упаковку драгоценностей, золотых кубков и блюд. Опомнившись, они обнаружили, что дом до крыши покрыт пеплом. Умереть они решили в таблинуме. В подвале виллы Диомеда надеялись переждать опасность восемнадцать человек. Среди погибших обнаружены женщины с золотыми браслетами на руках и двое детей. Хозяин дома был найден у выхода в портике перистиля. В руке он сжимал серебряный ключ, которым пытался отпереть дверь. Рядом с ним погиб его раб, несший фонарь и мешок с фамильным серебром.