Чтение онлайн

к стенам отстраненных домов, из глаз что-то льется. Открываешь дверь первого попавшегося

кафе, которое на удачу работает, и, шмыгая носом, подходишь к барной стойке. Здесь тоже

все сонные: бармен и еще один посетитель.

– Чая, - говоришь ты.

– Доброе утро, - отвечает бармен.

– Здрасте, - подыгрываешь ты.

– Садитесь, сейчас принесу.

Ты выбираешь место около окна и втискиваешься в пластмассовое креслице, не сняв

пальто. Ты не будешь раздеваться, чтобы не утерять оставшееся тепло и опять не мучиться

судорогами. К счастью, батареи в кафе работают. Ты закрываешь глаза. Из-за нахлобученной

шапки, шарфа с уродливой изморозью в области носа и бесформенной, бесцветной одежды

другой посетитель не может определить твой пол. На секунду он отрывает глаза от газеты и,

не найдя достойного собеседника, лениво продолжает читать.

Бармен приносит чай в потрескавшейся, вокзальной чашке, – это дешевое заведение, – и

сует под блюдце счет, будто сразу хочет от тебя избавиться, мол, не задерживайся, не погань

вид. Ты безмолвствуешь. Ты не хочешь разговаривать.

– Может быть, соли? – спрашивает другой посетитель и добродушно, не двигаясь с места,

протягивает тебе солонку.

Между вами четыре столика.

Ты отрицательно качаешь головой, и другой посетитель отстает. Зачем тебе соль?

– Это ведь не портовый город, - решаешь про себя, думаешь, это уместное замечание.

Пьешь чай с химическим привкусом. Вспоминаешь о сигаретах, но на них денег уже не

хватит. У тебя нет друзей в этом городе, ты здесь недавно. Ты из городка поменьше, а через

месяц, наверное, переберешься в город еще больше. Ты никогда не решаешься сделать что-

нибудь не пунктирное, сразу перепрыгнуть через несколько остановок – в твоей жизни

стоянок даже больше, чем мест назначений. Во всех городах ты устраиваешься на фирмы

курьером и развозишь чужое дерьмо, которое разнится только весом и размером. Ты редко

задумываешься; внутренним движком, дающим частые сбои, тебе служат физические

ощущения. Самые примитивные ощущения: холод, вообще разные температуры, неуют.

Иногда ты начинаешь лучше соображать, если ударяешься током, но случается такое очень

редко, да и заряда надолго не хватает.

Ты. Именно ты. Речь идет именно о тебе, а не о персоне выдуманной, абстрактной. Как

поживает твой болевой порог? Я отлучился на некоторое время, но все идет, как надо: ты

медленно и верно продвигаешься к цели, пусть это и сопровождается пинками. Проблема в

том, что в идение представителей моей профессии ограничено законами тургесценции, но

лично мне это нисколько не мешает, а твоим мнением на этот счет никто даже

интересоваться не станет. Слежка ведется с необычного ракурса – изнутри. Таким образом,

на протяжении всего процесса нашего взаимодействия твой пол и возраст остаются для меня

неизвестными величинами. Это принципиальный момент, и он совершенно оправдывает

циничность и даже жестокость методов, которую можно приписать нашему профсоюзу.

Изнутри мы также видим все, окружающее вас.

Твой возраст меня не волнует, да будь ты хоть ребенком; подопечный может быть и

женщиной, и мужчиной – это не играет никакой роли. Полагаю, что принципы тургесценции

были введены для сохранения абсолютной объективности восприятия. Но это никому не

известно, мы можем только догадываться, и к тому же законы тургоры (как и прочие) были

установлены так давно, что синоним им – вечность. Итак, видя тебя изнутри со всеми твоими

генетическими пожитками, я уже не могу делать скидок на женскую слабость или, скажем,

на детскую беззащитность – ответственность устанавливается согласно внутреннему

состоянию, а не вашим социально-этическим и, мимоходом замечу, примитивным

7

ценностям. Поэтому, когда умирает ребенок, заболевает раком женщина или лишается

конечности мужчина в расцвете сил, это не производит на нас подавляющего впечатления –

мы обозреваем происходящее в ином контексте.

Сговоримся на том, что твоя внешность и в целом телесность для меня – неинтересная

загадка: я вовсе не обхожу эту тему, просто сразу исключаю моменты, не влияющие на ход

истории. Что же касается наблюдения изнутри – на данном этапе я вынужден сделать

неутешительные выводы и принять меры. Это моя работа. Сейчас твое положение трудно

назвать даже жалким, такое убогое существование трудно представить, а описывать крайне

неудобно. Но все происходящее в данный момент запрограммировано помимо твоей воли.

Спорить и сопротивляться бессмысленно. Сейчас именно ты бесцельно переводишь взгляд с

бармена на другого посетителя, а потом угадываешь собственное отражение в окне

кафетерия.

За стеклом, украшенным нелепыми новогодними лампочками, все та же муторная вьюга,

машин и людей не видно. Ты расплачиваешься по счету, поправляешь мокрый, оттаявший

шарф, натягиваешься шапку пониже и выходишь на улицу. Движения медленные,

скованные. Ты переходишь на противоположную сторону улицы, то и дело увязая в

новоиспеченных сугробах. Ковыляешь к ближайшей троллейбусной остановке, чтобы ехать

домой. Но ждать приходится, наверное, час. Холод пробрал насквозь, – бессмысленны

попытки сопротивляться морозу и дрожи, все тщетно. Коленные чашечки дергаются, словно

недобитые воробьи. А стучащие зубы задают им ритм.

Мимо грузно тянется снегоуборочная машина, и к твоим ногам отлетают серые, гнилые

ошметки снега, ног, впрочем, ты не чувствуешь, только большие пальцы изредка

напоминают о себе тусклым зудом. Тьма отступает, наконец-то появляется троллейбус, часто

в нерешительности тормозит, скулит натужно. Опять в одиночестве населяешь салон, и на