Чтение онлайн

В недрах великих переворотов всегда зреет новое право. Но сами эти перевороты редко укладываются целиком в формальные рамки права. Подлинная сила, добиваясь своего признания, апеллирует прежде всего к самой себе, к имманентному, внутреннему смыслу, в ней заложенному: ее стремление не знает чуждых ее природе принципиальных сдержек -- Non kennt kein Gebot (нужда не знает законов). Только тогда, когда закончена силовая переоценка ценностей, на историческую сцену возвращается право, чтобы регистрировать свершенные перемены и благотворно "регулировать прогресс"... до следующей капитальной переоценки. Хорошо сказано, что государственный переворот есть единственное преступление, которое не наказуется, раз оно удалось. Успешное насилие -жизненный порыв истории, ее творческие толчки.

Реальный пафос права -- в "утрамбовании" исторического пути, в "убывании насилия и увеличения свободы" (Визер). Непрерывность эволюционного развития в рамках права -- вот основоположный постулат правовой идеи ("закон отменяется только законом"). Идеал правового прогресса -- мирная трансформация правовых институтов на основе законных определений. Нельзя отказать этому идеалу в разумности и привлекательности.

Однако, утрамбовывающие машины, имеющиеся в распоряжении правовой идеи, недостаточно действенны, чтобы превратить в безукоризненно-гладкий тротуар волнистое, живописно-шершавое, терниями и розами усеянное поле истории...

Стихия власти в государстве глубже, первоосновней, чем прививка права. Не случайно о "разуме государства" (raison d'Etat) говорят тогда, когда государственная власть переступает пределы связующих ее правовых норм, учиняет "прорывы в праве". 18 брюмэра Бонапарта, бюджетный конфликт Бисмарка с парламентом (1864-65 г. г.), 3 июня Столыпина, применение clausulae rebus sic stantibus в международном праве -- вот логика государства. Ее не избыть, и абсолютное овладение власти правом всегда остается вечно ускользающей целью, "бесконечною задачей"...

"Хлеба и зрелищ" -- издревле кричали народные толпы, ниспровергая принцип "законной преемственности" правовых установлений. "Да приидет царствие Твое!" -- восклицала Церковь на заре средневековья, ополчаясь против земного права. "Моя родина -- выше всего!" -- заявляет боевой национализм, загораясь безбрежными планами и разрывая договоры, как клочки бумажек. "Да здравствует мир и братство народов!" -- провозглашает современный интернационал, объявляя все старое право сплошным "буржуазным предрассудком", подлежащим насильственному слому.

И всем этим лозунгам столь же бесплодно противопоставлять абстрактный правовой принцип, сколь, скажем, нелепо было убеждать христиан ссылками на дух римского кодекса. Иной подход, разные плоскости...

Когда в мир входит новая сила, новая большая идея, -- она проверяет себя достоинством собственных целей и не знает ничего, кроме них. Путь права -- не для нее, она обрастает правом лишь в случае победы ("нормативная сила фактического"). Она рождает в муках, разрывая правовые покровы, уничтожая непрерывность правового развития. Она чревата собственным этосом и способна не только принуждать, но и убеждать.

Впрочем, и нормальные, мирные времена знают подчас "пробелы в праве", не заполняемые формально правовым содержанием, не предусматриваемые конституцией. Как быть, например, парламентарному государству, глава которого (монарх или президент) внезапно заболел серьезной болезнью в те дни, когда министерство теряет большинство в палате и уходит в отставку: новое министерство может быть призвано лишь главой государства, фактически бессильным это сделать, а старое не вправе оставаться у власти после вотума недоверия.

В рамках положительного права ряда парламентарных государств этот вопрос неразрешим, как был юридически неразрешим известный случай русской истории: согласно указу Петра Великого о престолонаследии 5 февраля 1722 года, наследник определяется волей царствующего императора; но сам император спустя три года умер, не назначив себе наследника. Пришлось прибегать к фикции, что он "безмолвно" назначил себе преемницей свою супругу, которая и вступила на престол.

Юристы в таких случаях говорят о "пробелах в праве". Эти пробелы, правовые пустоты, vacua заполняются фактами. Выступает на сцену власть, как внеправовая и сверхправовая сила, руководящаяся в своих действиях соображениями государственной целесообразности. Иногда эти же соображения, как мы видели, заставляют ее действовать даже прямо вопреки "действующему" положительному праву. Разумеется, она должна быть крайне осторожной в соответствующих решениях, дабы суметь отклонить от себя нарекания в духе вышеприведенных слов Иеринга. Обыкновенно она принуждена оправдываться ссылкою на высшие нравственные соображения, или на "историческую необходимость", или на "жизненные интересы государства". И она права: всякому живому и жизнеспособному организму не может не быть чуждым доктринерский, упадочный принцип -- "fiat justitia, pereat mundus".

"Есть два способа борьбы, -- писал Макиавелли, -- один посредством законов, другой посредством силы. Первый свойственен людям, второй объединяет нас с дикими зверями. Государь должен уметь бороться обоими способами. Именно эту мысль тонко внушают нам древние поэты аллегорической историей воспитания Ахилла и других античных государей у центавра Хирона, своим двойным обликом человека и зверя, наставляющего правителей пользоваться по очереди оружием обоих этих родов; ибо каждое из них, не дополненное другим, не принесет деятельной пользы" ("Князь", гл. XVIII).

В настоящее время мы понимаем этот завет великого учителя политики не как бескрылое, ползучее поощрение животной стороне бытия человеческого, а как трезвый, проницательный учет нашей действительной природы и зоркий призыв подчинить ее животные элементы человеческим задачам. Сила не дается природою даром. Сила есть великая, хотя и страшная, вещь, и надлежит ее направить на служение добру. Стихия власти должна быть организована и просветлена под знаком конкретного осознания реальной иерархии ценностей.

Даже нарушая право, поскольку этого временно требует исключительная обстановка, государство продолжает оставаться самим собою. В своей жизни и деятельности оно может руководствоваться не только правовыми началами, но и нравственными, более высокими, чем правовые. Большие исторические движения допускают непосредственное "оформление" именно нравственными, эстетическими и религиозными категориями в гораздо большей степени, нежели правовыми. Нередко движет ими любовь, "которая и жжет, и губит", но которая также созидает и животворит. Право становится тогда орудием, инструментом высших жизненных целей и ценностей, обретает подлинную свою инструментальную природу. Право признано служить благу.

Современное правосознание настаивает, однако, чтобы все эти высшие начала, способные порою прорвать систему действующего права, возможно скорее претворялись воспринявшим их государством в новую правовую систему.

Таким образом, подводя итоги, нужно отметить, что если власть является первичным и необходимым признаком всякого государства, то понятие права следует вводить в это определение с некоторыми оговорками.

Государство есть территориально ограниченное, организованное единство, объединение оседлых людей в определенной общественной сфере. Савиньи писал, что "государство есть форма, телесный образ народного общения". Оно конкретно, оно представляет собою определенную целостность жизненных отношений, социальных связей.