Чтение онлайн

Что касается империи Великих Моголов (1526–1540, 1555–1858) – в Индии, в частности, развивался и процветал ислам, и в полном согласии с исламской идеологией благонравно соседствовал индуизм. Этот регион в течение долгого времени продолжал оставаться территорией уникальной религиозной терпимости, поскольку оба направления, и ислам, и индуизм, опирались на идею глубокой любви к Единому Богу. На эту идею откликнулись и суфии, и файласуфы, задававшие тон в исламской Индии. Дух терпимости и сотрудничества с особой явственностью отразился в политике Акбара, третьего императора из династии Моголов (правил в 1560–1605). В 1575 г он построил Дом Поклонения, где могли встречаться и беседовать о Боге ученые любых вероисповеданий. Кроме того Акбар создал собственное суфийское братство, посвященное таухид-эль-иляхи (божественному монотеизму). Устав братства провозглашал безусловную веру в Единого Бога, Который раскрывает Себя в любой, исполняемой надлежащим образом (согласно Писанию) вере. Акбар построил процветающее и свободное общество, где фанатизму просто не было места и где ислам воспринимался в кораническом смысле этого слова – как «покорность Богу», как чистая вера в Бога, не отягощенная никакими, навязанными ей извне человеческими пристрастиями, диктуемыми временными, пространственными, эволюционными и, наконец, ментальными различиями. Однако далеко не все мусульмане разделяли взгляды Акбара – многие видели в таком либерализме угрозу исламу

«…Уже в XIV–XVI вв. жители Европы все чаще делали центром своей духовной жизни не Бога, а людей. Наряду с возрастающим почтением к Иисусу-Человеку усиливались также средневековые культы Девы Марии и святых.

Восторженное отношение к реликвиям и святым местам, естественно, отвлекало западных христиан от самого главного – казалось, люди готовы были сосредоточиться на чем угодно, кроме Бога» (K. Armstrong. A History of God. Gramerercy Books, New York.)

Поскольку на Западе мистицизм не вызывал восторгов даже в ту пору, когда переживал расцвет в других частях света, Запад довольно смутно представлял себе присущий этой форме духовности уровень знаний и дисциплины. И лишь в 1960-х годах он открыл для себя благотворное влияние отдельных направлений мистицизма, чьим преимуществом является свобода от неуемного – теизма. В Европе и США вошел в моду Восток Совсем недавно настоящий бум на Западе произвели труды Джозефа Кэмпбелла (1904–1987), выдающегося психоаналитика и исследователя мистицизма. У Карла Юнга (1875–1961) Бог похож на Бога мистиков – это психологическая Истина, субъективно ощущаемая исключительно каждой личностью. В ходе знаменитого интервью «Лицом к Лицу» на вопрос, верит ли он в Бога, Юнг с жаром ответил: «Мне нет нужды верить – я знаю!», – владея арабским языком он бы, несомненно, воскликнул: «Ваджада!» Тот факт, что Юнг сберег веру, позволяет предположить, что субъективный Бог в глубинах психики способен пережить натиск психоаналитической науки, в отличие от обладающего личностными чертами, антропоморфного божества. И нынешний повальный интерес к психотерапии тоже в определенной мере отражает тягу к мистицизму и поразительное сходство между этими двумя направлениями.

Уже в первой половине нашего века взгляды Ибн аль-Араби получили распространение среди европейских интеллектуалов обратившихся к ним не в качестве исследователей, а скорее в качестве учеников – мюридов, стремящихся найти выход из тупиков, в которые, по их мнению, зашли духовные искания западного человека. Такой выход виделся им в мистических учениях Востока. Характерно, что целый ряд идеологов этого нового направления в европейской духовности, получившего название «Традиционная школа» (Р. Генон, Ф. Шуон, позднее Т. Буркхардт, М. Лингиз), открыто назвали своим кумиром Ибн аль-Араби – самого глубокого и загадочного из суфийских мыслителей прошлого. Его наследие привлекло внимание многих европейцев, стоявших на позиции религиозного универсализма и обративших свои взоры на Восток Они искали у Величайшего Учителя ответы на вечные вопросы бытия и познания, подчеркивая надконфессиональную ценностью его духовного опыта и сверхразумных прозрений. Их усилиями в Англии была основана сначала Школа высшего эзотерического образования, а в конце 1970-х гг., в Оксфорде – Общество Мухйа ад-дина Ибн аль-Араби.

Мистические учения, в том числе суфизм, помогают посвященным вернуться к Единому, предвечному Началу и воспитать в себе постоянное ощущение Божественного присутствия.

Положение дел в современном мире таково, что прогресс зависит от одаренных одиночек, способных заглядывать в будущее и вести к нему человечество. Возросшая власть человека-правителя девальвирует саму идею Божественного Надзирателя и умаляет жизненную значимость его промысла. Человек – венец творения, высший смысл бытия, и миссия ислама заключается как раз в том, чтобы сберечь дух истинного индивидуализма. Люди забыли, что подлинная индивидуальность – от Бога. И нам, мусульманам, необходимо противопоставить Сверхчеловеку (Ф. Ницше. Так говорил Заратустра, 1883), который «сменит Бога и объявит войну ветхим христианским ценностям», – Совершенного Человека, который будет отличаться безупречной чуткостью к Абсолютному и увлечет за собой людей. У мусульман давно уже есть суфийский идеал Совершенного Человека – венца творения и высшего смысла бытия. И мы уверены, что когда-нибудь человек все-таки обретет совершенную индивидуальность в Боге

Коран – неотъемлемая часть Божества, существующая извечно во времени и пространстве. Это – слово Всевышнего Аллаха, записанное без редакции человека. Текст, подвергшийся любой степени редактуры, несомненно содержал бы связанное и последовательное изложение. В Коране же тексты связаны между собой скорее тематически, нежели хронологически. Здесь, даже для скептика, хронология соответствует теологии. В противоположность книгам Ветхого и Нового Завета Коран имеет общепризнанный статус «не отредактированного Писания», лишенного любого вторжения человеческого фактора.

Его суть – абсолютный и бескомпромиссный монотеизм: Божья воля, величие и созидательная мощь Всевышнего венчает весь текст, и самым страшным грехом является ширк, когда величие и единоначалие Аллаха оскверняется сопоставлением Его с фальшивыми божествами. Здесь нет и намека на первородный грех и идею искупления чужой вины (хотя Адам и согрешил, отведав запретный плод, он раскаялся. Господь вернул ему Свою милость и поставил первым в череде пророков). А там, где нет первородного греха, нет и Спасителя. Иисус представлен величайшим пророком, укрепленным Господним Духом, но не воплощением Божества. А там, где нет ни Божества, ни Спасителя, искупившего чужой грех, не может быть ни церкви, «невесты Божьей», ни «таинства тела Господня». Не требуется церкви, чтобы гарантировать спасение. Все, что должен сделать человек, это покориться Господней воле и направить свой интеллект на то, чтобы отделить истину от лжи, используя кораническое руководство в качестве критерия различения фуркан.

«И если существует одно-единственное понятийное слово, которое объясняет причину того, что ислам обладает такой мощной притягательной силой и как вероучение, и как уникальная социальная идеология, так это таухид – утверждение одного-единственного Божественного начала, единственности Творца – Абсолюта. Такой непререкаемый постулат о главенстве Всевышнего над всем и вся вступает в поразительный контраст с древне аравийским, славянским и азиатским язычеством, зороастрийским дуализмом и христианской доктриной Божественного воплощения и возвращает нас к бескомпромиссному монотеизму иудейских пророков, категорично и последовательно отвергавших любое посягательство на Высшую Вселенскую Исключительность Бога, непререкаемость Его воли» (Мэлайз Ратвен. Ислам. Оксфорд, 1997. С. 64–65).

Итак, так как в исламе не существует доктрины Божественного воплощения, в нем нет института церкви, наделенного полномочиями донести Божественную волю до простого верующего. Согласно Исламу Аллах не раскрыл людям Себя или Свою самость, а дал им лишь Свой Закон.

Коран, Господне руководство, и сунна пророка Мухаммада (Да пребудет над ним мир и благословение Всевышнего!) сформировали готовый конституционный и, как следствие, центральный институт мусульманской власти – халифат, что стало примером едва ли не первой в истории межнациональной цивилизации. И как отмечают известные ученые нашего времени, бесспорно также и то, что основа для последующего расцвета научной и философской мысли на Западе была заложена в мусульманском мире.

Кризис современного ислама — мало кто станет отрицать его наличие – является отнюдь не духовным кризисом, не кризисом духа мусульманина, это кризис власти: политической, интеллектуальной, юридической и, наконец, духовной.

Социальная память радикальных мусульман, зовущих к реставрации халифата во всей его полноте, исходит из глубины коллективных устремлений к золотому веку ислама, когда еще за несколько веков до начала эпохи Возрождения в Европе пора жали высочайший уровень цивилизации мусульманских общин, их беспрецедентная образованность, утонченность и творческий порыв были характерны для них. Ценность этого исторического достижения была сведена на нет очевидным провалом власти: в отсутствие институтов религии осуществление Господнего проекта по установлению Единого Божественного правления на земле было вверено (и продолжает оставаться) непрофессиональным энтузиастам, не обладавшим при этом исполнительной властью. Положение осложнялось и полным отсутствием лидеров мирового масштаба, при котором истинный Халифат – после правления четырех праведных халифов – прекратил свое существование и халифы стали обыкновенными монархами. Отсутствие какого-либо центрального исламского института, выполняющего роль религиозного руководителя, предопределило неспособность халифата обуздать религиозный конформизм. В итоге утвердился военно-племенной режим, при котором династии сменяли друг друга, и за ними не стояло никакой государственной машины религиозного управления. Более того, правителей никоим образом не интересовала воля народа. И как мы наблюдаем в настоящее время, большинство мусульман проживает в государствах, правительства которых имеют репутацию аморальных и бездуховных.

Итак, в отсутствие формального института веры, наделенного полномочиями осуществлять надзор над религиозной жизнью или же выражать официальную исламскую точку зрения, сравнимую с той, которую выражает папство или избираемое руководство церковных общин, интерпретация и применение Закона, изложенного в Коране и сунне Пророка, происходят в соответствии с комплексом правил, разработанных улемами (учеными) авторитетных медресе (духовных школ). Наиболее престижная из таких школ, Аль Азхар, была основана в 971 году и претендует на титул старейшего университета в мире; она пользуется непререкаемым авторитетом среди суннитских улемов. Однако все решения, выносимые даже на уровне верховного шейха Аль Азхара, носят чисто рекомендательный характер, если они не проведены через суд кади – судьей. А судью назначает правитель. Поэтому реализация религиозного права (в отличие от его толкования) находится под контролем государства.

Тенденция к религиозному возрождению в современном исламе отражает ход социальных перемен в исламском мире. Воспитанные в традиционном духе улемы оказались неспособными инкорпорировать современные реформаторские идеи общества в традиционную доктрину, игнорируя многовековую мудрость, позволявшую улемам прошлого вписывать нормы Закона (шариата) в реалии политической власти и ситуации повседневной жизни. Более того, мы являемся свидетелями того, как традиционной исламской доктрине приписывается множество идей, заимствованных из немусульманских духовных традиций. При этом традиционные формы исламской духовности, которые когда-то были так изысканно представлены братствами суфиев, отягощаются до неузнаваемости идеологизацией ислама на политическом уровне с использованием чуждой исламу символики. Этой идеологии, которую часто называют исламским фундаментализмом, больше подходит название «исламизм», где латинский суффиксизм удивительно точно отражает трансформацию истинных исламских реалий в политическую идеологию, лишенную духа и буквы Господнего руководства. Исламизм – это не ислам! И это важно понять, хотя границы, разделяющие эти два понятия, часто размываются самым изощренным образом в угоду политическим интересам определенных властных образований.