Попаданец на гражданской. Гексалогия
Шрифт:
По крайней мере, даже при двукратном перевесе румыны обречены — «добровольцы» и горцы им здорово начистят морду. Потому в Бухаресте в последнюю неделю резко сбавили наглость в тоне и стали проявлять разумную осторожность. Похвально, ибо война была абсолютно не нужна!
А тут такое сообщение…— Ваше решение, Яков Владимирович?
— Я приказал открыть ответный огонь!
Арчегов вздохнул — в решительности Слащеву нельзя было отказать, да и в жестокости, если она требовалась. Недаром одесский криминалитет за эти дни стал бежать из города сломя голову, проклиная генерала-«вешателя».
А знаменитая Молдаванка, пристанище всех бандитов и воров, оказалась в шоке, окруженная казачьими полками и увидев на улицах бронеавтомобили. Потому ультиматум приняла — обеспечить к визиту монархов чрезвычайную благочинность и пристойность в городе под угрозой безжалостного и поголовного истребления.
Пары проведенных акций Слащеву хватило — зато за последнюю неделю в Одессе не совершили ни одного грабежа и убийства, все было чинно и благородно…
— Действуйте. Я немедленно сообщу его величеству. — Константин Иванович повесил трубку. Ему стало очень жарко, он чувствовал, как обжигают капли пота тело, и без того сдавленное стальным корсетом.
Вот только отказаться от бронежилета он не мог, выполняя настоятельную просьбу Михаила Александровича, носившего точно такую же «броню».
Еще в мае Троцкий сделал сибирской делегации чрезвычайно нужный дар — два десятка панцирей конструкции подполковника Чемерзина, вес которых был меньше пяти килограммов. Они защищали грудь, живот, бока и спину и были довольно легки для скрытого ношения.
Константин Иванович с ухмылкой для пробы собственноручно «отстрелял» три из них и испытал шок. Кевлар и рядом не стоял!
«Бронежилет» надежно держал пули абсолютно всех пистолетов — от длинноствольного парабеллума до крупнокалиберного американского кольта. Последним пустили в ход маузер, патрон которого был самым мощным, а этот пистолет не зря считали легким карабином.
Броня устояла! Ради чистоты эксперимента Арчегов расстрелял жилеты из винтовок с сотни шагов — «арисака» успеха не достигла, а «мосинка» из пяти выстрелов пробила одну дыру. И это по использованному и отстрелянному панцирю?! Вот это его окончательно и добило. Какая лапотная Россия, о которой с усмешкой говорили «союзники» и которую облаивали большевики?! С последними все ясно — им нужно было переписать историю, а потому они чернили в прошлом все что можно. А ведь в шестнадцатом году выпуск тех же самолетов был больше, чем через пятнадцать лет, да и авиазаводы оказались отнюдь не хилые. Если даже сейчас, в условиях гражданской войны и разрухи, коммунисты ухитряются строить аэропланы десятками. И не только — в Сормове начали клепать даже танки, которых при царе не делали. И эти бронежилеты, что мало в чем уступят современным! За исключением одного — станковый пулемет «максим» дешевле, и намного. Дороги легирующие присадки, которые пустил в изготовление брони Черемзин, а потому сделать такие панцири в достаточном числе невозможно. А жаль… Генерал медленно вышел из кабинета в просторное фойе. Там стояли только офицеры свиты, с вензелями на погонах, тихо переговариваясь между собою. По углам застыли молчаливые и угрюмые охранники, да вытянулись перед ним нарядные казаки лейб-конвоя в своих алых черкесках с серебряными газырями. Константин Иванович хотел пройти в ложу, но один свитский целеустремленно направился к нему. Арчегов остановился, поняв, что тот собирается о чем-то доложить. Офицер козырнул, но не сделал пары шагов, чтобы подойти вплотную, неожиданно выхватил браунинг.— Красная подстилка!!!
За грохотом выстрела последовал сильный толчок в ключицу — пуля панцирь не пробила, но правая рука отнялась от ее удара в броню. И тут же лютая боль пронзила ногу…
«Сука! Он знает, что на мне непробиваемый панцирь! Теперь мне не вытащить пистолет!»
— Изменник России!
Офицер дико кричал, выпучив красные от ярости глаза, а Константин Иванович обреченно закрывал израненными руками голову, в которую шли пуля за пулей. Ноги стали ватными…
Генерал видел, как рванулись вперед охранники, как бросились к нему на защиту казаки, но уже не мог удержать руки, которых абсолютно не чувствовал. Они упали…
Плечо тут же обожгло, затем шею.— Большевик!
Перед глазами поплыла кровавая пелена. И тут ударило по голове — в мозгу словно взорвалась бомба. И генерал, потеряв сознание, провалившись в черную пучину, получив семь пуль, навзничь рухнул на пол, который тут же стал окрашиваться его кровью…
«МЫ ГРЯНЕМ ГРОМКОЕ „УРА!“»
ПРОЛОГ
— Проклятые русские! Мы напрасно потеряли драгоценное время! Бить нужно было давно, а сейчас поздно!
Капитан Константин Григулеску в задумчивости похлопал по сапогу тросточкой — в последнее время многие румынские офицеры стали перенимать у французских советников этот чисто парижский шик. Впрочем, и немцы, как он помнил по прошлой войне, любили носить с собой либо стек, либо кавалерийский хлыст.
Командир роты инфантерии не велика птица в армии, где число генералов давно перевалило за сотню, но свое мнение иметь может. Хотя высказывать его порою просто опасно, и приходится держать язык за зубами.
Последние четыре года, с того самого дня, когда Григулеску был произведен в первый офицерский чин, он только и делал что думал, ворочая мыслями, как жерновами на отцовской мельнице. Он твердо знал, что, несмотря на все неудачи, итог будет один — «Великая Румыния» прочно заняла свое место среди ведущих государств если не всей Европы, то на Балканах уж точно.
И как тут усомниться в божественном провидении?! Летом 1916 года его страна вступила в войну на стороне Антанты и потерпела прежестокое поражение от германо-болгарских войск, потеряв почти всю территорию и отступив с боями в Молдавию, что тогда входила в состав Российской империи. Когда у русских произошла социальная революция, их царь отрекся от престола и власть осенью 1917 года взяли большевики, то Константин, как и многие другие румынские офицеры, подумал, что все пропало и его оккупированная страна будет безжалостно поделена между победителями — Германией, Австро-Венгрией и Болгарией. Но свершилось чудо! Королевское правительство вовремя успело подписать капитуляцию, и германцы, вдосталь насмотревшись на русскую смуту, решили не допустить подобного сценария в Румынии. Причины такого странного великодушия Берлина объяснялись просто — дабы иметь возможность качественно, с чувством, толком и расстановкой обобрать побежденного — как умеют это делать только педантичные тевтоны, — вернули южному соседу земли, что румыны оттяпали четыре года назад, да наложили огромную контрибуцию. Правда, денег не было, да и когда, скажите на милость, золото с серебром удерживалось в Валахии?! Потому поставляли победителям сырье и нефть, которой у тех не имелось, да разорили свирепыми реквизициями собственные хозяйства, где крестьяне и без того голодали даже в урожайные годы, питаясь одной мамалыгой. Особые команды с королевскими чиновниками во главе обрушились на села подобно крымским татарам в эпоху их страшных и разорительных набегов. Из глинобитных амбаров и закромов подчистую выгребали пшеницу, кукурузу и прочие зерновые, а заодно прихватывая виноград и прочие дары этой щедрой солнечной земли. Не забывали и про вино, которого давненько не пили в Берлине, резали походя свиней и коров, дабы в рейхе переработали мясо на тушенку. Вот только недолго, каких-то полгода, эдакое бесчинство продолжалась — к осени союз Центральных держав полностью обессилел, стоя на краю пропасти. Союзники на Западном фронте и на юге от греческих Салоник перешли в решительное наступление. Румыны терпеливо дождались конца октября, когда стало окончательно ясно, что со дня на день Германия, охваченная революционной смутой и голодом, вот-вот попросит перемирия. И тут же объявили ей войну, не потеряв при этом ни одного солдата, и, фигурально выражаясь, успели вскочить на подножку последнего вагона уходящего поезда. В отличие от тех же русских, что, также капитулировав перед немцами, с великой жестокостью продолжали убивать друг друга. Устроили у себя дома кровавую гражданскую войну и упустили все возможные выгоды! Румыны же вовремя очутились в стане победителей, которые в своем великодушии оказались удивительно щедрыми, ибо отдавали не свое кровное, а отбирали у побежденных. На страну посыпались неимоверные блага как из рога изобилия. От враждебных соседей, Венгрии и Болгарии, отрезали в пользу валашского королевства Трансильванию, Буковину, Восточный Банат и вернули обратно Южную Добруджу. Вот только природные валахи на присоединенных к короне территориях едва треть населения составляли. Занятую румынами Молдавию, заседавшие в Версале победители решили окончательно отобрать у охваченной революцией России, дабы в будущем, если русские, неважно кто из них — красные или белые, попытаются возродить могущество великой страны, то здесь великодержавность наткнется на стену. Поздно, уже территория другого государства, так что московитам рассчитывать будет не на что. Именно потому версальские политиканы оставили русскую Бессарабию, а именно так тогда называли Молдавию, в полном и безраздельном пользовании новоявленных оккупантов. Правда, обставили дело ссылками на «историческую справедливость и права наций на самоопределение». С первой вышло совсем неладно. Бухарестский мир 1812 года, на который сгоряча сослались охочие до чужих земель валахи, по которому Бессарабия вошла в состав Российской империи, был подписан князем Кутузовым, будущим победителем самого Наполеона, не с румынами… а с турецким визирем. Ибо в то время все балканские народы находились под османским владычеством и независимостью не обладали. А валашский князь стал румынским королем лишь через полвека с лишним, после очередной победоносной войны русских с турками. Но разве исторические факты кого-либо останавливали?! Потому выбрали для вящей страховки и второй вариант, по которому заправилы Антанты, соблюдая всевозможные политические реверансы и благопристойность, устроили в Бессарабии нечто вроде плебисцита, которые проводили в других европейских странах, когда хотели внешне соблюсти законность в совершенном беззаконии. Но так как голоса считали королевские чиновники, а не иностранцы, то «свободное народное волеизъявление» молдаван проходило под штыками оккупантов. Румынские жандармы взяли под арест чуть ли не весь местный парламент, если применимо это слово к сей «лавочке», Сфатул Церий, в полном составе. Соответственно и результат получился предсказуемым и давно ожидаемым в Версале — все население чуть ли не «единодушно» вошло в состав «Великой Румынии». Именно так, с большой буквы — ибо территория страны более чем удвоилась, репарации с Германии оказались намного больше, чем те, которые немцы с венграми год назад с валахов содрали. Да еще задарма французы с прочими союзниками всю королевскую армию, которая до того терпела только одни поражения и бежала от первого выстрела неприятеля, полностью снарядили и перевооружили, избавив разоренную страну от излишних и значительных расходов. Разве это не чудо?! Для полного счастья «располневшей» румынской державе не хватало самой малости — Транснистрии. Под таким мудреным названием в королевском дворце объявили «прародину» всех валахов еще с дохристианских времен, междуречье Днестра и Южного Буга. И то, что там сейчас проживало лишь несколько десятков тысяч молдаван, при совершенно ничтожном числе собственно румын, никого из бухарестских политиков совершенно не волновало. Зато территория Румынии еще увеличится на треть и вот тогда станет действительно «Великой». В 1919 году румыны решили не упускать момент и вкупе с другими интервентами — греками и французами — заняли Одессу и потихоньку поползли на Херсон. Однако атаман Григорьев признал Советскую власть и двинулся со своей разудалой вольницей, для пущего страха именованной бригадами РККА, на оккупантов. Французы и греки после первых стычек бежали сразу же, сломя голову, бросая пушки, пулеметы и танки. А ведь они сразились не с регулярной армией, а лишь с бандитами. Румыны моментально сообразили, что может произойти с ними в прямом столкновении с русскими, пусть даже одичавшими от грабежей вчерашними повстанцами, и с не меньшим проворством, чем союзники по разбою, вовремя убрались за Днестр, прихватывая по пути все, что плохо лежало и попалось на вороватые глаза. Второй шанс приобрести вожделенную «прародину» представился в мае 1920 года, когда польские дивизии устремились к Киеву. Ситуация виделась в Бухаресте совершенно беспроигрышной. Русские увязли в гражданской войне, так что красные вряд ли бы смогли оказать ляхам сопротивление. Зато румынская карта была весомой, и как раз такой, что любили дипломаты в Бухаресте — получить свое, совершенно не воюя при этом. Или сделать все чужими руками, а потом отхватить желанный кусок пирога. Одна лишь угроза перейти Днестр и зависнуть за спиной польской армии могла заставить кичливых панов усесться за стол переговоров и тихо-мирно договориться о разделе сфер влияния. Вот только кто мог ожидать, что белые с красными опомнятся, заключат между собою перемирие ввиду внешней угрозы. А там большевики, при молчаливой поддержке своих вчерашних врагов, нанесут страшный удар по полякам, за три месяца раздавив их армию и полностью советизировав территорию. Франция всячески подталкивала Бухарест к тому, чтобы ударить в тыл большевистского Юго-Западного фронта. Такое коварное нападение могло бы привести к «чуду на Висле», если бы не одно но… Пока шли транспорты с оружием и снаряжением от Марселя до Констанцы, пока шла нудная и долгая торговля по поводу будущих преференций, неожиданно выяснилось, что переправа румынской армии через реку стала совершенно бессмысленной. Большевики и монархисты сговорились между собою, даром что те и те русские. Связываться же с белыми, что стали выдвигать свои дивизии на левый берег Днестра, в Бухаресте не желали абсолютно. Одно дело воспользоваться смутой у соседа, и совсем другое — сразиться один на один со страшным противником, которого даже красные, несмотря на чудовищное превосходство в силах, не смогли сломить. Воевать не хотелось совершенно, несмотря на все заманчивые обещания Парижа. Но и отдавать обратно оккупированную Бессарабию румыны не собирались, несмотря на неоднократные требования русского царя. Потому-то и отрыли окопы на своем берегу, установив пушки и пулеметы и опутав все колючей проволокой. Оно так даже надежнее!— Проклятые русские, — сквозь зубы прошептал Григулеску, с тоскою глядя, как на той стороне голубой реки вздымаются крыши и белеют стены домов столь близкого, но уже безнадежно далекого Тирасполя.
Ведь там ему обещали дать большое поместье с несколькими сотнями крестьян, которых он научил бы правильно жить, как рачительный хозяин, и сам бы вырвался с черной полосы долгого безденежья. Потому было особенно тяжело слушать в себе тягостный звон осколков мечты о «великой стране», от Дуная до Буга…
Берлин (2 октября 1920 года)— Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Никогда в жизни председатель РВС Лев Давыдович Троцкий не испытывал столь острого, пронзающего буквально все внутренности раскаленными иглами, приступа головокружительного счастья. Даже безумные афинские ночи с любимыми женщинами не приносили ему столь объемного чувства полного наслаждения.