Чтение онлайн

В вагоне им с женой отвели отдельный отсек, повесили занавеску — получилась уютная комнатушка, первый его дом за эти долгие пять лет. И здесь будет их первая ночь, и, может, Настена понесет от него ребенка. Это было бы здорово. А потом будет долгое плавание, оно станет их свадебным путешествием, по всему миру. Полгода еще пройдет, пока они до Чехии доберутся, через все моря и страны.

Он вернется не бедным, с семьей, спасибо Вацлаву и Настене. Утром к Иржи пришел офицер, будущий родственник, и на ухо стал шептать такие слова, что Колер был готов хоть голышом побежать на венчание. Оказывается, Сибирское правительство щедро и сполна рассчиталось за отобранные у чехов эшелоны с добром. Очень щедро — каждому легионеру будет выплачено по сто долларов русским золотом. Увечным вдвое больше и на жену полсотни. И на детей столько же, пусть даже ребенок в животе у матери.

Иржи заерзал на мягком тюфячке — он жаждал познать жену и надеялся, что до отплытия из России она забеременеет. Детей ведь все равно придется заводить, но лучше это сделать раньше, несколько сотен крон для их семьи лишними не будут. А рука, как правильно вчера женушка заметила, в этом деле не очень и нужна. «Главное» у него цело и в полном порядке.

Занавеска отдернулась, и в отсек вошла Настена, осторожно, стараясь не шуметь, ибо в соседних купе раненые и больные уже спали — ночь охватила своим темным покрывалом китайскую станцию.

— Ты ждешь меня, муж мой? — Теплые девичьи губы впились, Иржи задохнулся от поцелуя и вспыхнул летним костром. Его рука принялась мять тугое девичье тело, а нутро от этих прикосновений распалялось все больше.

— Потерпи чуток, дай косу расплести, ведь в последний раз такую носила, — ласковый шепот жены унял дрожащего от возбуждения мужчину, и он остановил немудреную ласку.

Чех дальше просто спокойно лежал, и на место вожделения потихоньку пришла нежность — чувство, которое он знал только в детстве, ласкаясь к матери, маме. Иржи смотрел, как жена скинула одеяние и в длинной ночной рубашке присела к нему на топчан.

Девичьи пальчики проворно расплетали длинную толстую и тяжелую косу, и сердце солдата стало разрываться от умиления. Он только шептал про себя: «Это моя жена, моя награда за все страдания, за все эти годы».

…Настена глотала текущие по щекам слезы, на душе было горестно и страшно. Этот парень, изуродованный ее соотечественниками, сейчас станет ее мужем. Она будет уважать его, а может, и полюбит. Бабушка недаром говорила, что стерпится — слюбится. Он станет ее мужчиной, первым мужчиной. И она сделает все, чтобы он забыл об ужасах в этой стране, из которой она сама давно готова бежать куда угодно, лишь бы далеко. И рожать детей, пестовать их, растить. Их общих детей…

И отринуть, забыть как кошмарный сон, те пьяные похотливые рожи, тот вонючий козлиный запах отроду не мытых тел, то тупое безжалостное самодовольство похотливых самцов. Когда ее с сестрой, с другими гимназистками, «социализировали» во благо революции и две недели насиловали, рыгая на юные тела. Революция же ведь дело общее, а потому и бабы должны быть общие — так им вещал комиссар, и первым терзал девушек, почти девчушек. Они погибли бы, если бы чехи опоздали. Но «братушки» пришли вовремя и подняли на свои граненые штыки всю эту сволочь, хамов, возомнивших себя вершителями судеб.

Вацлав Глинка подобрал их с сестрой, истерзанных и полубезумных. Устроил сестрами милосердия, долго и бережно ухаживал за Ольгой и только через полгода сделал ей предложение, презрев те гнусности, что были в прошлом. Так и сказал ей — ты-то в чем виновата?! Это они — сволочи!

А у Иржи глаза ребенка, и даже если он когда-либо узнает, что с ней сотворили, то поймет, не осудит. И хотя она женщина, но он-то для нее первый, и она для него станет всем…

— Любый мой, милый. — Девушка отчаянно бросилась в объятия солдата. — У нас будет все хорошо, все. У нас будут дети. Уедем отсюда, и все забудется. Милый мой, любимый!

…Иржи лежал на топчане, бережно прижимая к себе рукой жену. Любимую жену, что тихо спала на его плече, чмокая пухлыми девичьими губами. А память услужливо показывала ее прокушенную губу, и он снова слышал Настин тяжкий стон, искаженное от сладостной боли лицо. Капрал чувствовал, что он у нее первый, но было еще какое-то смутное подозрение — не такой он и дурак, чтобы девственницу от женщины не отличить.

И тут его пробил холодный пот, за секунду он покрылся мурашками — капрал вспомнил тот забытый русский городок, в который ворвались чехи полтора года тому назад, летом восемнадцатого. И страшные картины предстали перед ними — большевики обобществили всех женщин и девушек, и несколько недель в городе творилась настоящая оргия. Он вспомнил, где видел первый раз Настену — истерзанную, с обезумевшим взглядом.

Тогда Иржи мимолетно пожалел ее и забыл. В руках была винтовка, а впереди война. Но сейчас капрал вспомнил…

— Спи спокойно, радость моя, — чех еле слышно прошептал, прикоснувшись губами к душистым и чистым волосам жены, дурманившим голову словно свежескошенным сеном. — Я у тебя первый, я знаю. Спасибо, любовь моя! А то был сон, страшный кошмарный сон. И он забудется! У нас впереди вся жизнь…

Тайга

— Что ты собираешься делать? — Бокий пристально посмотрел на Мойзеса, который продолжал вертеть в руках белую коробочку с кровавым пятном на откидной крышке.

— Он слишком много знает, этот молодой поляк. Лучше оформить его по первой категории!

— Можно и оформить, товарищ Бокий. Но нам это зачем? Таки незачем. Какой прок от устранения? А на будущее товарищ Рокоссовский может послужить неплохим мостиком к нашему «ключу», раз тот с ним охотно на контакт пошел. А насчет его знания… Да что он знает! У него у самого рыло в пуху. Мы ему в любой момент обвинение можем предъявить — а где ваши два эскадрона, краском? И почему белогвардейский генерал вам не только жизнь оставил, но и отпустил?!

— Ты не верти, скажи прямо!

— Возьмешь его к нам, оформи оперативным сотрудником. Ему деваться некуда, иначе расстреляем. Вот так-то! Меня другое беспокоит, — Мойзес открыл коробочку и пододвинул ее к Бокию. И тут же сказал звенящим от раздражения голосом:

— Что он этим хочет сказать?! Что?!!!

— Не горячись, Лев. Давай сядем и помозгуем, как в тот первый раз, когда ты год назад в пермской больнице лежал.

— Давай подумаем, пара часов у нас есть, сани готовы. А там сваливаем, чую, что цепной пес сорвался и к полуночи на станции будет. Дай папиросу!

— Ты же некурящий?!

— Закуришь тут… От таких подарков!

Бокий достал кожаный портсигар, бережно вытянул оттуда папиросу. С куревом совсем худо — красноармейцам изредка давали махорку, краскомам почаще. О табаке все давно забыли… Кроме ответработников партии и чекистов — спекулянтам ведь до ужаса жить хочется, потому исправно снабжали хорошими папиросами дореволюционного производства, зарубежным трубочным табаком и длинными сигаретками, иногда настоящими сигарами в цветных обертках — интервенты свои войска снабжали прилично, и множество ходового товара осело на черном рынке. А со спекулянтами у советской власти разговор короток — вставай к стенке, гадюка! А если ты человек умный, то сразу поймешь, что к чему, и сам прибежишь куда надо!