Чтение онлайн

Темное.

Позднее.

И, наверное, именно потому я отвернулась к окну.

Потому что видеть это было опасно.

Позднее мужское сожаление — одна из самых коварных вещей в мире. Оно не возвращает утраченное. Но слишком хорошо умеет притворяться, будто еще может.

Что делать дальше

— Тогда скажите сами, — произнес он за моей спиной. — Что вам нужно сейчас.

Я долго не отвечала.

Смотрела во двор.

На снег.

На людей.

На серый холодный день.

Потом сказала:

— Мне нужно, чтобы вы перестали решать за меня, что для меня лучше. Перестали делать вид, что сила женщины — это либо угроза, либо ответственность, которую нужно срочно взять в мужские руки. И еще — мне нужно, чтобы вы поняли одну вещь.

— Какую?

Я обернулась.

— Я не хочу назад. Ни к той Эвелине, которую было удобно держать тихой. Ни к жене, которая мечется за вашим вниманием. Ни к той женщине, которая будет благодарна уже за то, что вы поздно начали видеть в ней человека.

Он смотрел, не перебивая.

— Ясно? — спросила я.

— Да.

— Хорошо.

Мы стояли молча еще несколько секунд.

Потом он спросил:

— А если я все равно хочу исправить хотя бы часть того, что было?

Вот тут я впервые за весь разговор по-настоящему устала.

Не от него.

От самой темы.

— Тогда начните не с меня, — сказала я тихо. — Начните с того, чтобы выдержать правду о себе. Это уже будет много.

Он ушел почти сразу после этого.

На этот раз — действительно тихо.

И только когда дверь закрылась, я позволила себе опуститься в кресло и прикрыть глаза.

Мира подошла не сразу.

Очень осторожно.

Словно боялась спугнуть что-то важное и хрупкое.

— Госпожа… вы не жалеете, что говорите ему так жестко?

Я открыла глаза.

— Нет, — ответила честно. — Потому что женщины слишком часто начинают жалеть мужчин в тот момент, когда им самим только-только перестало быть больно молчать.

Она присела у моих ног на ковер, как делала иногда в особенно тяжелые минуты.

— А вам его жалко?

Я долго молчала.

Потом сказала:

— Иногда. Но это не значит, что я должна дать ему право быть для меня поздней надеждой.

Мира кивнула.

А я посмотрела на записки Эвелины, лежащие на столе, и вдруг очень ясно поняла:

цена покорности — это не только то, что у тебя отнимают.

Это еще и то, сколько потом нужно сил, чтобы не продать себя обратно за первое же человеческое тепло.

В ту ночь мне снова снилась Земля.

Не этот дом.

Не северная галерея.

Не леди Эстель с ее безупречным лицом.

Не Арден, стоящий в дверях с поздними вопросами, от которых не легче, а больнее.

Земля.

Моя кухня.

Белая плитка с маленькой трещиной у розетки.

Остывающий соус в кастрюле.

Подарочная коробка с часами.

Разорванная открытка на полу.

И я — та, прежняя — стою посреди этого всего и еще не знаю, что через час увижу Артема с другой женщиной.

Сон был не ярким, а почти мучительно обычным.

Вот в этом и была его жестокость.

Не трагедия.

Не кровь.

Не даже сам момент измены.

А та простая, доверчивая жизнь за час до катастрофы, в которой женщина еще думает, что она любима, что у нее есть дом, мужчина, будущее, годовщина, ужин, совместное “мы”.

Я стояла во сне и смотрела на ту себя, как на чужого человека.

На женщину, которая так старалась быть хорошей, что уже почти перестала замечать, как мало остается от нее самой.

Потом сон сменился.

Ресторан.

Стекло.

Улыбка Артема.

Красное платье любовницы.

Его голос:

“Ты перестала быть женщиной, рядом с которой хочется дышать легко”.

Я дернулась во сне, но не проснулась.

Потому что за этим пришла другая сцена.

Уже не моя.

Эвелина.

Высокое зеркало.

Сумерки в покоях.

Она сидит на краю кровати в том самом бледном платье, которое я вчера велела убрать подальше, и держит в руках пузырек с настоем. Смотрит на него так, будто знает: если выпьет — станет тише. Если не выпьет — станет неудобнее.

И голос за дверью.

Мягкий.

Женский.

Леди Эстель.

— Милая, вам просто нужно немного покоя. Вы слишком болезненно все переживаете.

Потом — другая сцена.

Я, земная, после ресторана, уже дома, стою у зеркала и думаю: может, я и правда стала слишком тяжелой? Слишком уставшей? Слишком обыкновенной? Может, если бы я была ярче, легче, моложе, красивее, он бы не ушел?

И Эвелина, в другой спальне, в другом мире, думает почти то же самое, только другими словами:

может, если бы я была мягче, тише, нежнее, терпеливее, он бы посмотрел на меня иначе?