Чтение онлайн

— Маммия, ты плачешь? — Милли обняла меня за плечи.

— Милли, ты знаешь, кто это? — спросила, вытирая слёзы рукой.

— Кто?

— Милличка, это и есть твой кровный дедушка Теодор, отец твоего папы. Эта картинка называется фотография и была сделана на Земле, где у него остались жена, дочь и сын. А ещё, твой кровный дедушка брат моей мамы и мой родной дядя Фёдор. Милли, я твоя двоюродная тётя.

— Тётя? Ты моя тётя? Маммия, маммия, это же здорово! — Милли кинулась обнимать меня и тоже плакать. — Маммия, значит ты мне не чужая! Ты мне родная! Ты моя тётя и маммия! А те буквы? — Милли отстранилась от меня, вытирая ладошкой слёзы. — На самоваре, на шпаге и ещё где-то видела. Вот! Маммия, смотри, на замке тоже эти буквы. Прочитай мне их, тётя Лео, ещё раз и скажи, что они означают.

— Вот эта буква Фэ — Фёдор, а эта буква Ка — Кузнецов. Его родовое имя с русского языка переводится — из рода Кузнеца.

— Сийр Фьёдор ду Кузнец, — проговорила Милли и засмеялась.

— Без ду. Милли, твой дедушка был сыном, внуком и правнуком кузнеца.

Потом я читала письмо вслух и переводила Милли.

— «Здравствуй, Фёдор. С низким поклоном твоя жена Павла и детки Женя и Володя. Мы все здоровы. Женя мне много помогает, следит за Вовкой».

Дальше шли перечисления тех, кто ещё ушёл на фронт, на кого пришли похоронки. У кого родились дети, и кого из стариков похоронили. Заканчивалось письмо припиской, сделанной детской рукой печатными буквами: «Папа мы тибя ждём очин. Пабиди всех фашистав и едь дамой. Женя». Это было единственное письмо, что Фёдор получил из дома.

Рядом с самоваром лежал небольшой, точнее невысокий ящик с крышкой, закрывающейся на крючок. Ящик изготовлен из тонкой полированной доски янтарного цвета. В ящике лежали, проложенные столовыми виилевыми салфетками, серебряные подстаканники с вставленными в них стаканами из толстого зеленоватого стекла. Комплект состоял из двенадцати пар. Сверху лежало перевёрнутое вверх дном серебряное блюдо. В стаканы были вложены салфетки, отделанные кружевом.

Подстаканники были выполнены из узкой тонкой серебряной полоски и проволоки. Выглядели кружевными, ажурными. С одной стороны был впаян герб графства Грэфикс, с другой — вензель с инициалами Фёдора.

— Эти стаканники я помню! — воскликнула Милли. — Их сделал дедушка в подарок бабушке. Мама рассказывала, а ей папа, что он сделал такие стаканники герцогу Сэммилу Кэррогес-Бругсгорд на какое-то торжество. Только на них был герб герцогства. Их было тридцать штук. И бабушка потребовала и себе стаканники.

— Я что-то не встречала в посудных лавках стаканников, — я не стала поправлять Милли, пусть в этом мире будут стаканники. — А стаканы из тонкого стекла есть. И кузнец Теодор Кэррогес нам не похвастал таким изделием.

— А давай, покажем Теодору стаканник, — предложила Милли.

— Нет, Милличка. Этого делать не стоит. Мы вот с тобой ещё поживём пару лет, освоимся в своих хозяйствах. Вот тогда и предложим посудным лавкам стаканники. В баронстве у тебя может найдётся талантливый Мастер огня и металла, который займётся изготовлением стаканников с твоим гербом и вензелем дедушки, а на донышке поставит метку мастера. Да мы и лавкам предлагать не будем. У тебя же своя есть. Узнаешь у дедушки, если он ещё не успел выставить её на продажу, то можно пока или закрыть и стазисом сохранять два года, или в аренду сдать.

— Ой, маммия, ты здорово придумала! Мы так и сделаем, — согласилась со мной Милли. — А стаканники пусть ещё в сундуке лежат.

Под ящиком со стаканниками обнаружились две трещотки — малая на ручке и большая на шнурке.

— Это дедушка Теодор делал, — пояснила Милли, беря в руку малую трещотку. — Они так весело трещат. Мне папа показывал. Это дедушка для тёти Эжен сделал. Он называл её трещотка, потому что она очень быстро разговаривала.

Я взяла большую трещотку и отстучала на ней ритм песенки «Вместе весело шагать».

— О-о-о, ты эту песенку пела, когда мы шли, — вспомнила Милли.

Под самоваром, ящичком со «стаканниками» и трещотками лежала прослойкой скатерть. Шёлковая, сливочного цвета, расшитая по краям растительным узором и пёстрыми яркими птичками, отделанная длинной бахромой из толстых шёлковых нитей.

— Эту скатерть вышивала бабушка Элоизалия. Мама говорила, что это бабушкина последняя работа. Её даже на стол ни разу не стелили, — Милли грустно вздохнула.

Потом мы спокойно продолжили разбирать содержимое сундука. Два сундучка с ручками-дужками на крышках по центру делили площадь сундука между собой пополам. Высотой в половину метра. Кое-как вытащили. Один оказался полегче другого. Его и открыли первым. В нём лежали бумаги. Свёрнутые в рулоны поверх пачки бумажных серых листов. Все исписаны какими-то формулами, чертежами и просто текстом. Под ними несколько старинных книг по артефакторике, о портальных перемещениях. Но сверху лежало письмо для Милли.

И снова Милли плакала. Графиня Кэррогес-Грэфикс просила у дочери прощения, что оставляет её сиротой в полной зависимости от Главы рода Кэррогес. Высказывала надежду, что Праматерь не оставит Милли без своего внимания, и Милли сможет сама распорядиться ценностями, что лежат в сундуке. А ещё она написала волшебные слова, с помощью которых можно разморозить счета. Эти два слова, написанные русскими печатными буквами — Фёдор Кузнецов. Если доберётся кто-то до содержимого сундука, то всё равно не доберётся до личных счетов родителей Милли.

— Маммия, я вспомнила. Когда мама умирала, отпуская душу на перерождение, я сидела рядом в кресле. Мама, вдруг, открыла глаза, посмотрела на меня и, улыбнувшись, сказала: «Не плачь. Они не должны видеть твоих слёз никогда. У тебя всё сложится хорошо. Праматерь поможет тебе. Она обещала». Мама закрыла глаза и, улыбаясь, отпустила душу. Я поняла, что мамы больше нет. И я не плакала. Я плакала только тогда, когда была в своей спальне одна. А Праматерь помогла мне. Она прислала тебя.

Милли всхлипнула, завершая рассказывать. Мы обнялись, и какое-то время так и сидели. И никто нас не тревожил. Даже леопольки лежали тихо. Мы обе думали, что нас больше уже ничего не взволнует. Но мы ошиблись.

В другом ящике лежали камни-заготовки для портальных артефактов разных размеров. Полный ящик. Среди них обнаружился выкованный конь. Небольшой. Стоявший на постаменте с Миллину ладонь. На подошве постамента был выгравирован вензель из тех же букв.

— Маммия, это кто? — с удивлением спросила Милли, разглядывая фигурку необычного зверя.

— Лошадь или конь. Это животное моего мира. На нём ездят верхом или запрягают в коляски.

— Как норнисов? А они быстро бегают?

— Быстро. Но на ровной дороге наша Нора быстрее, — я усмехнулась, вспомнив мультик «Ишь ты, Масленица пришла»: «Пока конь на четырёх ногах: раз-два-три-четыре, ты на двух: раз-два, раз-два». — А вот в горы Нора пройти не сможет, а лошадь пройдёт и реку переплывёт.

— У нас, почему-то таких нет, — с сожалением произнесла Милли, возвращая коня на место.

Милли аккуратно всё уложила в сундук. Даже письмо. Сундук закрыла на замок.

— Пусть стоит. Когда понадобится, открою снова.

Вечером после ужина пришёл Стеф. Пригласила поужинать, отказался, заявив, что сыт. Прошли в гостиную.

— С каким результатом съездили? — было первое, что он спросил, усаживаясь в кресло.

— С ошеломительным, — ответила я, устраиваясь на диване, а Милли прижалась ко мне.