Попов
Шрифт:
4 декабря 1965 г.
6 ноября стало известно, что «Неман» наконец стал ежемесячником.
Сегодня 24 — и сколько слухов, сплетен уже разлилось вокруг этого события. Заявлений уйма. Кислик, Ефимов, Колос, Хорьков, Богушевич, Адамчик, даже Рудов и Шитик... И что ни день, то новые сплетни. Уже неоднократно
«смещались» Василенок и я, грешный, «назначались» Громович и Ткачев. Потом и они «смещались» и вместо них появлялись новые претенденты на наши места... Окончательно все решится в первых числах декабря, когда приедут Бровка из Кисловодска и Шамякин из Таджикистана.
* * *
Только что узнал, что вчера на квартире у Бровки состоялось совещание по поводу будущего «кабинета «Немана». Присутствовали «сам», потом Ткачев, Громович и Василенок. Наметили, говорят, так: Василенок — главный, я — заместитель, Хорьков — ответственный секретарь, Спринчан — редактор отдела поэзии и Богушевич — редактор отдела очерка и публицистики.
30 декабря 1965 г.
Заглянул в редакцию Микола Гамолка. Пополневший, краснощекий, довольный. Пишет роман «Соколы и соколята». Работа идет хорошо, и он доволен.
— Пятьдесят листов накатал! Будет немножко разве похуже, чем у Шолохова. Когда происходит действие? В первые три месяца войны... Когда все рушилось, проверялось, испытывалось...
И — после небольшой паузы:
— Что в белорусской прозе? Мележ — вершина. Брыль хорош, но читатель его не любит. Шамякин сюжетен, хотя и опускается до газеты. Хочу соединить Брыля и Шамякина — будет вещь!— и улыбается, надувая полные, как у хомяка, щеки.
* * *
Звоню в ЦК:
— Когда же все утрясется с «Неманом»?
Жанна Михайловна, работник отдела культуры, сообщает, что все, сегодня должно все решиться. Заседает бюро, если, мол, успеет, то...
В четыре дня — звонок:
— Все, Георгий, был в ЦК... Удовлетворили мою просьбу... Ухожу на «белый хлеб», как говорится...
Голос бодрый, но бодрость явно напускная.
— Завтра в двенадцать передам Макаенку ключи от стола... Хватит, поработал!
21 января 1966 г.
Вчера состоялась церемония по случаю вступления в должность главного редактора Андрея Макаенка.
Присутствовали: Кузьмин и Товстик — от ЦК, Шамякин — от Союза писателей. Потом Макаенок повел нас в ресторан «Лето» — туда пошли Шамякин, Василенок, Тарас и Колос, — где и «замочили» рождение нового, в сущности,
журнала и новой редакции.
Наконец-то мои многолетние хлопоты увенчались победой! Теперь — работа, работа, работа...
4 февраля 1966 г.
Андрей Макаенок рассказывает:
...Алесь Кучар написал сценарий о минских подпольщиках времен Великой Отечественной войны. На студии этот сценарий дали почитать ему, Макаенку. Через некоторое время Кучар встречает Макаенка, спрашивает:
— Ну как?
Макаенок сказал, что думал, Минское подполье — это реальные люди. А он, Кучар, выдумал своих подпольщиков, приписав им то, что делали когда-то «живые», настоящие подпольщики. Это спекуляция на теме, профанация, кощунство...И так далее — все в этом роде. Кучар опешил. Потом стал просить, почти умолять Макаенка:
— Хорошо... Только не говори того, что ты сказал сейчас, на совете студии. Не скажешь? Дай слово, что не скажешь, и я поверю тебе... Я знаю: ты — честный человек, — и поверю...
...Макаенок такого слова не дал. Наоборот, он заверил Кучара, что непременно выступит и скажет именно то, что сказал автору в глаза.
15 мая 1966 г.
На съезде познакомился, а вчера, на правительственном приеме по случаю окончания съезда, поближе сошелся с Василем Быковым. Мы сидели рядом и говорили на литературные темы.
— Страшен не Сахно, а сахновщина как явление — оно было, есть и будет. И не только у нас. Маккартизм в США — что это, как не разновидность сахновщины!
Быков согласился, сказав, что ему это не приходило в голову, но это верно, так.
Потом — о неверном взгляде на литературу, о неверном подходе к оценкам литературных явлений. Литература — рассказ, повесть, даже тот или иной образ — шире — даже во времени — подобных же фактов жизни. Обломов умер, обломовщина живет. Дон Кихот, рожденный триста лет назад, и сейчас ходит по всем материкам и странам...
* * *
Александр Адамович прочитал Аленкины рассказы. Сегодня звонил по телефону: «Талантливо! Безусловно талантливо! В ее годы мы так не умели!» А в Литинститут отпускать ее не советует: «Клоака!»
17 мая 1966 г.
Андрей Макаенок, в разговоре:
— Писатели делятся на две категории. Одни — это писатели, какими мы их знаем, и плюс то, что они еще способны дать нового (I + X); другие — это писатели, какими мы их знаем, и плюс ноль (I + 0), то есть они уже ничего не могут дать нового, ничего не могут прибавить к тому, что у них есть. К первым относятся Быков и Шамякин, ко вторым — Мележ.
25 мая 1966 г.
Вчера побывал на даче Андрея Макаенка. Сначала заехали к Шамякину. Его дача ничего себе, производит впечатление. Но дача Макаенка... Дом с мезонином, огород — двенадцать соток, в огороде яблони, клубника, лук и прочая зелень. Колодец — глубокий-глубокий, — воду из него достает с помощью насоса.
В доме, кажется, шесть комнат и кухня. Потолки высокие — рукой не достать. Водяное отопление. Подпол. Все, так сказать, чин-чином…
Сейчас на даче постоянно живет мать Андрея, 70-летняя деревенская женщина с темными, почти синими обводами под глазами. Очень рада:
— В городе и выйти некуда, и делать нечего. А тут хоть на огороде что поделаешь. Дома-то я в колхоз ходила...
О сыне:
— Он у меня хороший. Если бы не он, то разве я вырастила бы детей! Пришел после войны и сразу стал в этом... в райкоме работать. Ну, и одел, обул всех... А сейчас... Да что говорить!
Сели обедать. Выпили по рюмке. Мать отказалась. А тут и Шамякин нагрянул. Пришел пешком — низенький, полный, розовощекий, — только что из ванной.
— Ну, давайте, хлопцы… Что — водка с ромом? А если коньяк? Я — за коньяк. После него голова не болит.
8 июня 1966 г.
Аленкины рассказы прочитали еще Макаенок и Тарас. Оба хвалят. Андрей выделил «Смерть одинокого вождя», тонкий, по его мнению, в психологическом отношении. Ему не нравится только последняя фраза: «Я хочу неба». Совпадение взглядов — мне она тоже не нравится, я в свое время, еще два года назад, убеждал Аленку заменить ее другой, более реалистически конкретной, что ли, но… попробуй ее убедить!