Чтение онлайн

Наконец, грязь почти совсем перестала чавкать под ногами. Тропа покрылась травой, сначала редкой и низкой, но с каждым шагом все более густой и сильной. Здесь ураган почти не оставил следов. Никаких тебе вывернутых кустов, бесконечных ручьев. Кое-где встречающиеся лужи вполне можно было обойти или перепрыгнуть.

Обтерев ноги, молодые люди наконец-то обулись. Олаф обратил внимание, что раны на ногах Летты почти затянулись, и это обрадовало его. Она и сама, словно не веря глазам, ощупала пятки, расцвела благодарной улыбкой и тут же вновь закашлялась. Кашель — низкий, лающий — обеспокоил Олафа.

— Кажется, вы промёрзли до костей, — озабоченно заметил юноша. — Когда расположимся на ночлег, я поищу что-нибудь от простуды.

— Хорошо, — по тому, как быстро девушка согласилась, можно было догадаться, что чувствует она себя не очень.

Лесная Заманница встретила путников стрёкотом прыгунов в кустах и редким уханьем сов, мягким ласкающим ветром и ароматом напитанных влагой трав. Здешняя природа выглядела на редкость необычно. Казалось, что почва плодородна настолько, что воткни в неё сухой прут — и он через несколько часов пустит корни. Деревья росли, казалось, до небес; кустарники — почти в рост Олафа; а разнотравье поражало яркими и огромными соцветиями величиной с большое блюдо. Окажись молодые люди в этом месте несколькими днями позже, вместо цветов здесь бы уже висели ягоды с кулачок ребёнка.

Имперский Совет запрещал селиться близ этого места, считая его заповедной зоной. Несколько сотен лесничих раз в сезон приезжали сюда, наводили порядок и отбывали в свои королевства, в качестве оплаты увозя с собой из Заманницы дичь, корзины с редкими фруктами и овощами и пучки редких в иных землях трав и специй.

Летта, оглядываясь по сторонам, восторженно проговорила:

— Наверное, таким был мир, когда Жизнеродящая ещё видела, а Мракнесущий не боялся за неё.

Олаф кивнул, заразившись настроением девушки:

— Жаль, что мы не успели сюда до урагана. Точно не пришлось бы мокнуть и мёрзнуть. Сам я не видел, но от людей слышал, что тут где-то недалеко от тропы есть дерево в двадцать обхватов. В нём дупло. Там можно развести огонь и переночевать.

— Огонь в дупле? — удивилась девушка.

— Здесь особые деревья. Их невозможно зажечь, — с улыбкой пояснил юноша. — Зато прекрасно горят камни.

— Правда?

Летта вытаращила глаза. Ей всё казалось удивительным. В романах для девушек об этом не писали. Сказки, как правило, опускали такие подробности. А научная литература в домашней библиотеке дядюшки ей не попадалась. С детским восторгом Летта обогнала Олафа и пошла немного впереди. Пока прямо рядом с тропой не обнаружились заросли причудливого растения с цветами-гроздьями. В середине каждого белели круглые орешки. Видимо, Летте они показались знакомыми, потому что она увлечённо начала их собирать, сначала в ладонь, а потом и вовсе в подол рубашки.

Олаф тем временем отправился на поиски места для ночлега. Слухи не обманули: чуть правее от тропы в глубине перелеска обнаружилось могучее древнее дерево с широким дуплом. Оно медленно покачивало мощными ветвями, словно привальщик, подзывающий гостей. Юноша поразился его размерам. Даже оставленный домик на станции, наверное, уступал этому исполину. А уж каким клювом было выбито в нём дупло — страшно представить. Впрочем, могло вполне оказаться, что над деревом просто поработали природа и время.

Олаф убедился, что дупло вполне пригодно для ночлега, подозвал девушку и подсадил внутрь, а сам отправился собирать топливо. Искать в сумерках серые камни оказалось не самым простым делом. Спотыкаясь о выступающие корни, юноша то и дело вполголоса поминал Мракнесущего. Хорошо, что Летту потерять было трудно: аромат ожидания разносился по перелеску, подобно запаху свежего огурца в начале сезона. Наконец, карманы куртки порядком оттянулись. А за пазухой пригрелся особенно лакомый в это время года мерцающий гриб. Его ели сырым, по вкусу он скорее напоминал сочный фрукт и вдобавок хорошо утолял голод.

Олаф легко запрыгнул в дупло и замер от неожиданности. Летта не теряла времени даром: развесила то тут, то там сырые вещи для просушки, влажной шкурой недоеда прикрыла вход, переоделась в собственное платье, до сих пор упакованное в тугой свёрток и каким-то чудом оказавшееся сухим. В полумраке её внешность словно обрела краски. Брови, ресницы и глаза стали темнее и выразительнее, чем были. Силуэт вдруг показался грациозным, гибким, пленительным. Это была та особая, благородная красота, неброская, но незабываемая. У Олафа перехватило дыхание. Он вытащил мерцающий гриб и молча протянул Летте, ибо никакого другого подарка просто не оказалось. А сам присел на корточки и принялся разжигать горючие камни, стуча ими друг об друга и высекая искры. Юноша надеялся, что краску, затопившую его лицо, не будет видно.

Огонь скоро разгорелся, и сумеречный морок исчез. Вновь стала видна некрасивость девушки, но проводнику словно сняли пелену с глаз, и он видел Летту в её новом и неожиданном для него обличье. Краски жизни, проявившиеся так небрежно и коротко, всё же оставили свой след. Бесцветность Летты казалась искусственной, хотелось раскрасить эту противоестественную белизну. Добавить кармина в губы, зелени — в глаза, а для кожи смешать розовую, жёлтую и синюю краски в нужной пропорции — и чуть-чуть разбавить водой. Волосы, наверное, трогать не стоит, но брови и ресницы хорошо бы сделать потемнее. Олаф вспомнил уроки живописи, которые посещал когда-то. Сейчас знания всплывали из глубин, подобно пузырькам воздуха, стремящимся к поверхности воды.

Летта же, казалось, совсем не обращала внимания на смятение своего спутника. Она разломила гриб на две половины и протянула одну Олафу. Съев лакомство, оба улеглись по разные стороны от безопасного мерцающего пламени горючих камней. Вонь забивала ноздри и мешала спать. Но не только она. Мысли. Прокручивая про себя рассказ Летты о её раннем детстве, знакомстве её родителей друг с другом, юноша искал какое-то ускользающее несоответствие.

— Летта, а ваш отец, — проводник запнулся, — как он выглядел?

— Простите? — удивилась девушка.

— Ну, вы рассказывали, что ваша мать была очень красивой. А отец? — пояснил молодой человек. — Вы похожи на него?

— Нет, — она грустно покачала головой. — Я не похожа ни на одного из родителей. Они были очень красивыми и яркими. Конечно, каждый ребёнок может так сказать про мать и отца. Но в доме дяди висит их портрет, написанный в дни нашей трагической осёдлости. На мне, видимо, красота родителей выдохлась. Я словно нераскрашенная заготовка кукольника. Отец завешивал все зеркала, чтобы его дочь не пугалась своей внешности. В доме дяди зеркала не прятали. Когда я стала взрослее, мне нравилось порой смотреть на себя и представлять, как цвета возвращаются, насыщают кожу, глаза, губы. Я брала уголь и рисовала себе брови и ресницы.

— И как?

— Ужасно! — она засмеялась, без обиды или раздражения. Впрочем, вонь камней перебивала все прочие запахи.

— А служители Храма… Почему они не тронули вас? Неужели только из-за вашей внешности?

— Ну, увидев меня, служители, думаю, несколько разочаровались. Кто же будет приходить в Храм, где служит чудовище? — Летта почти хохотала, её глаза блестели в свете костра, и казались озаряемыми магическими всполохами.

— Вы — не чудовище! — сказал юноша с жаром.

— Ну, значит, ожившая статуя, — она шаловливо замерла в полной неподвижности, даже дышать перестала. А потом резко вскочила, выбросив вперёд руки с растопыренными пальцами. — Согласитесь, пугающе!