Чтение онлайн

— Желания?

— Не будем об этом. Я сам на себя злюсь за такие мысли. Я же тебе сказал: Аполлоний господин добрый.

— Не надо быть волшебницей, чтобы угадать, что тебя гложет. Ты всегда тосковал о своей родине, разве нет?

— Само собой. Только это еще не все. И другая тоска есть, посильнее.

— Расскажи мне. Говори, прошу тебя.

— Так слушай, сестренка. День за днем, на дорогах, в поместье — всюду я встречаю множество самых разных свободных людей. Может быть, они беднее или даже несчастнее меня, но они свободны. Если в харчевне или триклинии я сяду рядом с ними, они оттолкнут меня прочь или сами отстранятся. Я раб, Флавия, раб, понимаешь, что это значит? Это словно неизгладимое клеймо, пятнающее и сердце мое, и мое тело.

— Свобода... Вот, стало быть, в чем дело. Это о ней ты вечно грезишь.

Калликст опять примолк. Потом выдавил улыбку — с усилием, как человек, пытающийся отрешиться сам от себя.

— Давай лучше поговорим о тебе. Несколько дней тому назад я слышал, как Ливия сказала Аполлонию, что ты стала лучшей в Риме мастерицей причесок.

Флавия пожала плечами. Потом вдруг схватила его за руку, повернулась к нему и произнесла неожиданно властно:

— Калликст. Ты только что говорил о свободе. Знай, что она достижима. Она совсем рядом — только руку протяни.

В ответ на его недоуменный взгляд девушка уточнила:

— Ты сам это знаешь. Ливия и Аполлоний — христиане.

— Как и добрая половина здешних обитателей этого дома.

— Да и другие, окружающие тебя, хотя ты о них этого не знаешь.

Он внезапно напрягся, насупил брови:

— Но не ты же, Флавия? Ведь ты не станешь говорить, что...

— Почему бы и нет?

— Да разве ты не знаешь, что эта секта под запретом, ее членов скармливают зверям или распинают на кресте?

— Что из того? Тебе ли, Калликст, отступать перед такой опасностью? Я верила, что мой старший брат не боится ничего и никого, и вот он, оказывается, дрожит перед шпионами и префектом преторских когорт.

— Ты ошибаешься, я отродясь ни перед кем не дрожал.

— В таком случае.

— Мы здесь не затем, чтобы судить и рядить насчет моей отваги, просто ответь мне ты вправду христианка? Да или нет? С каких пор?

— Если это тебя успокоит, отвечаю: нет. Я еще не приняла крещения.

— Крещение? Значит, вы так называете обряд инициации?

— Если угодно, можно выразиться и так.

— Счастье еще, что ты не переступила эту грань. Полагаю, что такими безумными идеями ты обязана Ливии?

— Да, это она открыла мне глаза.

— А почему ты сказала, что моя свобода достижима, стоит только руку протянуть? Не вижу связи.

Тогда она заговорила. Это была долгая речь, и в ней звучала страсть, какой он никогда не предположил бы в юном существе, которое знал, казалось, не хуже, чем самого себя. Когда она, наконец, умолкла, он вздохнул:

— Мне очень жаль. Рискуя показаться тебе упрямцем, все-таки признаюсь: я так и не понял, что, собственно, ты хочешь сказать.

— А между тем это ясно, если ты христианин, ты свободен всегда и всюду, где бы ни оказался Павел сказал «Человек свободен даже тогда, когда он в рабстве».

— Я примерно так себе и представлял христиане — своего рода философы, и ничего больше. А ты знаешь, как я смотрю на философов. По-моему...

— О, разумеется' — прервал его напыщенный голос — Их сообщество столь быстро разрослось, что в глазах профана, философия не может не стать синонимом самонадеянного безумия.

Калликст обернулся. Впрочем, по тону этой реплики он уже понял, кто его новый собеседник.

— А, дражайший Ипполит Мне бы следовало самому догадаться, что ты состоишь в этой банде.

— Этой банде? Укроти свое злоречие. Выражайся точнее: в этой экклезии [16] .

Оба ненавидели друг друга с первого взгляда, и годы нимало не охладили этой враждебности. Зная взрывной характер обоих юношей, Флавия поспешила вмешаться:

— Ну-ну, только не начинайте этих ваших вечных ссор.

Она повернулась к Калликсту:

— Ипполит мой учитель, и он мне друг. А ты мой брат, ты часть меня, так будет всегда. Если вы не в силах уважать друг друга, постарайтесь хотя бы воздерживаться и не ранить ту, что любит вас обоих.

Эти слова, сказанные ради умиротворения, обожгли и пронзили Калликста, словно добела раскаленный клинок Он чуть не завопил.

— Какой еще учитель? Значит, вот кто втянул тебя в эту идиотскую затею. В историю, из-за которой ты рискуешь погубить себя.

— Калликст. Все совсем не так. Я же тебе сказала, это сделала Ливия. И потом, уймись, я ведь еще не христианка.

— Мы не имеем обыкновения кого бы то ни было принуждать к Истинной Вере, — сухо уточнил Ипполит.

Затем он повернулся к Флавии.

— С какой стати было рассказывать ему? Субъект вроде него, занятый исключительно материальной стороной бытия, никогда христианином не станет.

— Наконец слышу правдивое слово' — вставил Калликст с цинической ужимкой — Я прибавил бы даже...

— Нет,' — с живостью прервала Флавия — Не говори больше ничего.

И, уставившись в глаза Ипполиту, произнесла с силой.

— Калликст совсем не такой, как ты думаешь. Это один из самых великодушных людей на свете. Я уверена настанет день, когда он к нам присоединится.

— Флавия, рискуя тебя разочаровать, скажу, что скорее уж ты образумишься и оставишь эти бредни. Ну же, поразмысли хоть немножко. Ты заявляешь, что твой бог добр. Если так, почему он допускает преследования, казни своих? И при этом он — всемогущ? Почему он позволяет, чтобы в этом мире творилось столько бед и жестокостей? Смерть, нищета, ненависть, рабство, человеческая заброшенность. Хотя бы заброшенность невинных детей, которых вышвыривают на улицу, словно животных! Ты ведь не могла забыть об этом, не так ли?

При бледном свете звезд лицо Флавии помертвело. А Ипполит опять за свое:

— Это верх ограниченности — твоя манера смотреть на вещи, все сводя к бренным заботам этого низменного мира и неизбежности смерти!

— За кого ты меня принимаешь? За эпикурейца? Или безбожника? Похоже, ты нарочно стараешься забыть, что я всегда следовал учению Орфея, который...

— Который утверждал, что души людей после смерти в зависимости от их земного поведения переселяются в тела животных!

— Именно так. Но тебе следовало бы уточнить, что череда метаморфоз продолжается до тех пор, пока эти души не будут признаны достойными войти в Элизиум или впадут в ничтожество и низвергнутся в Тартар.